— Смотрите, чтобы не было скопления. Сегодня день летный. Как бы финские самолеты…
Да, был настоящий летный день. И как это ни странно, но в морозном воздухе чуть заметно чувствовалась ранняя весна… Голубоватый снег искрился в ярких солнечных лучах. Небо было совсем голубым, и между стволами коричневых сосен открылись прозрачные дали.
Шилова медленно шла по широкой дороге к кладбищу. Ее обгоняли бойцы. Сзади шел Бобров, неся красное развернутое знамя.
С линии обороны доносилась обычная стрельба. Оттуда тоже шли бойцы, которым было разрешено быть на похоронах. Вот мелькнула низкая кладбищенская ограда, и около нее — грузовик с красным гробом. У гроба через короткие промежутки времени сменялся почетный караул. Вокруг могилы уже стояли бойцы.
Комиссар нервничал, поглядывая на небо, и разыскивал взглядом Боброва. Еще утром его избрали вместо Чарухина отсекром комсомола, и теперь он должен был сказать несколько прощальных слов.
От волнения Бобров не мог говорить и молча стоял над могилой. Потом заговорил, но совсем не то, что думал сказать ранее.
Он сказал тепло и взволнованно о Чарухине, — таком, какого знали все, — иногда резком, но всегда прямом и искреннем, заботливом, преданном товарище. Он призывал отомстить врагу за смерть товарища, и от его слов вспыхивала еще большая ненависть к врагу, и каждый крепче сжимал винтовку.
Внезапно послышалось гудение моторов. Шли самолеты, они быстро приближались, и Шилова с тревогой посмотрела на комиссара. Он стоял, слегка приподняв голову, и во всей его позе чувствовалась настороженность. Гул все приближался.
Комиссар тихо сказал Боброву, чтобы он заканчивал речь; над верхушками сосен показались большие, темные птицы с неподвижно распластанными крыльями. Заглушая своим рокотом слова Боброва, самолеты с красными звездами медленно летели на север. И Шиловой казалось, что они звали людей за собой, этот призыв она слышала в гудении моторов, в грохоте артиллерийской стрельбы, в гулких перекликах разноголосых пулеметов.
Когда похороны закончились, Шилова медленно пересекла двор и, пройдя по узкой, чуть вытоптанной тропинке в глубь заросшего сада, остановилась около забора и прислонилась к дереву.
Солнце садилось, и косые лучи, прорвав лесную чащу, залили ее кроваво-красным потоком. Казалось, что ярким пламенем объяты высокие рыжие стволы сосен, что пламя зажгло густую темную хвою елей и разметалось по снежной пелене.
Шилова долго, неподвижно смотрела в глубь леса. Эта смерть особенно поразила ее, потому что Чарухин был один из самых молодых в автобате, был таким хорошим и отзывчивым товарищем.
Солнце уже село, и потух лесной пожар, когда она пришла в себя от непонятного шума. Лес ожил от гула моторов, людских голосов, и в чуть мглистом воздухе от дома потянуло дымом.
Шилова перелезла через забор и, разводя в стороны ветви елей, просунула между ними голову. Длинной, извивающейся лентой в глубь потемневшего леса убегала дорога. И далеко, всюду, куда достигал взгляд, на ней видны были люди в белых халатах. Они быстро шли на лыжах, и ритмичный стук палок далеко разносился по лесу. Казалось, лыжникам не было конца. Они проходили уже мимо, и Шилова всматривалась в молодые раскрасневшиеся, возбужденные лица. А за лыжниками, одна за другой, двигались грузовые машины, наполненные бойцами, ящиками и мешками с припасами.
Шилова радостно смотрела на невиданные ею до сих пор огромных размеров орудия, на длинные тонкоствольные зенитки, на множество пулеметов, на круглые пузатые прожектора и широкие трубы звукоуловителей.
Скрежеща гусеничными лентами, медленно передвигались большие танки, и не было конца колонне, не было конца движущемуся потоку.
Шла грозная, неумолимая сила, одетая в броню и сталь, шли те, которых так затаенно и долго ждали, шла армия, которая должна была разгромить врага.
Эти последние два дня были как-то удивительно непохожи на другие.
Шилова проснулась, когда на дворе было еще совсем темно. В печке тихо трещали дрова, и по стенам от вспыхивающего огня бились темные неуклюжие тени. Видимо, Сизев уже вернулся из обороны.
Ей не спалось, и, облокотившись на подушку, она, неотрывно следя за тонкими голубоватыми языками пламени, вспоминала все, что случилось вчера. В красный дом приехал командарм. Вместе с Коротеевым он прошел в помещение штаба опергруппы.
Автобат точно замер. Люди ходили бесшумно и разговаривали шопотом. Все понимали, что там, за закрытыми дверями, решается большое, важное дело.
Командарм уехал так же неожиданно, и опять ничего не было известно. Только комбриг Коротеев вызвал к себе помкомбата и комиссара.
Шилова сидела у себя и через открытую дверь увидела, как из комнаты комбрига вышел комиссар с красным, взволнованным лицом. Торопливо проходя по прихожей и непривычно размахивая руками, он крикнул бойцам:
— Ну, товарищи, готовьтесь! Сейчас начнем концерт.