На юге последние гряды холмов начинали объединяться в упорядоченные ряды, которые в конечном счете станут Палисадами, похожими на многоквартирные дома. Чувствовалось, что океан где-то рядом, пусть даже его не видно. Примерно в десяти милях к югу над Гудзоном вырастали первые хребты Аппалачей. Эти валы, с другой стороны видимые с Манхэттена, вырисовывались огромными и высокими, северные перевалы и обрывы пребывали в темно-синей тени, а освещенные склоны в утреннем воздухе казались слегка окрашенными ржавчиной. Пробив стену гор, Гудзон привольно расширялся у Уэст-Пойнта, потом поворачивал на запад и на север, в узкое русло, где горная гряда преградила путь кораблям Георга III. Чем ближе располагалась местность, тем зажигательнее выглядели ее краски. Деревья полыхали разными оттенками желтого. Болотные травы и тростники колыхались, подобно пшенице на ветру. Небо было безоблачным, воздух бодрил, оставаясь прохладным даже на солнце, и Гарри был совсем один.
Обнажение породы, где он остановился, было около шести футов в ширину и в два раза длиннее, с обеих сторон сужаясь и сходя на нет. Выступая на южной стороне горы, оно было хорошо защищено от северного ветра, хотя ветры на этой высоте, казалось, гоняли по кругу вокруг пиков. Ближе к одной стороне уступа складка в скале образовывала укрытие в виде навеса или чердака – прямоугольного треугольника с основанием около пяти футов, высотой в пять футов и гипотенузой почти в семь.
Проведя несколько минут в неподвижности на открытом месте, Гарри понял, как на самом деле было холодно. Пока он шел от станции Колд-Спринг и поднимался, напряжение заставило его попотеть. Теперь, при падении температуры, предшествовавшем изменению погоды, при возрастающем ветре и после подъема на тысячу футов, Гарри ощущал болезненный холод на спине – там, где висел рюкзак, он вспотел. Вода в его металлической фляге сверху замерзла, пришлось ее потрясти и разбить тонкую ледяную пробку, чтобы напиться.
Поскольку дальше холод мог только усиливаться, он стал готовиться к защите от него. Съел принесенный с собой обед. Еда согревает, и, чтобы выжить под открытым небом, надо поддерживать свой организм частыми и регулярными приемами пищи. Затем он стал собирать дрова. Чтобы поддерживать огонь все время, что он здесь пробудет, потребуется вся сухая древесина, какую только можно найти на высоте, где мало деревьев, и ее поиски займут время до самой темноты. Чтобы устроить себе поленницу, ему приходилось мотаться вверх и вниз по уступам, находить дрова, высвобождать их из земли, а затем нести, стараясь не упасть, по дорожкам, ставшим опаснее, потому что у него теперь были заняты руки. В конце концов в пещере набралось с полкубометра посеревших хвойных веток, щепок и сосновых шишек, этого должно было хватить на маленький костер, который мог гореть несколько дней.
Воды на горе не было, с собой у него было только два литра, воздух был сух, а он усердно работал несколько часов подряд. У него всегда была возможность спуститься к ручью, но его замысел заключался в том, чтобы оставаться в одном месте и посредством физических лишений обрести суровое состояние духа, необходимое для принятия решения. Он подумал, что сможет продержаться, поскольку не будет ни двигаться, ни работать, и смирился с возможностью жажды.
С наступлением темноты он развел костер под скальным навесом, футах в двух от открытого места. Как любой костер из вечнозеленых деревьев, кроме самых влажных, тот бушевал и трещал, подобно выстрелам, яркий, точно рождественские огни на первом этаже универмага. Когда в крошечную пещеру не задувал ветер, в ней было почти тепло, хотя угли еще не образовались. Несмотря на тусклое, потустороннее красное свечение в тысяче футов над Колд-Спрингом, Гарри никто не выслеживал, никто в него не целился, не было ни патрулей, готовых его убить, ни направленных на него гаубиц. Не так давно он в основном обходился без огня. Тогда ночь становилась галлюцинацией, он и ему подобные теряли ориентировку и лишались пальцев, время не оставляло воспоминаний, сердца бились настолько медленно, что это становилось опасным, а тела обмораживались до черноты.
Хотя он намеревался окунуться в прошлое, ему никогда не удалось бы пройти весь путь. Он пережил войну, но не мог этого повторить. И в первый раз он едва справился с этим, а теперь он стал старше. После нескольких лет сражений ему трудно было понять профессиональных военных. Как можно хотеть сражаться снова и снова?
