Примерно в половине восьмого он заправил брюки в носки, поплотнее застегнул френч и воротник, подбросил дров в огонь, пока тот не стал золотым, и, оставив одно одеяло и спальный мешок для сна, другое набросил себе на плечи. Поджав ноги и удобно усевшись у гранитной стены, он уставился в бездну. Огни городка внизу он не видел – их закрывал уступ. Вдали тускло светилась белая дымка – еженощное расточительство энергии и эмоций нескольких миллионов жизней, обыкновенное для Манхэттена. Но хотя Манхэттен и прилегающие районы были обширны и простирались на целые царства земли и воды, с расстояния они представлялись не более чем блеском потерянной броши, отразившей луч лунного света.
Даже до Кэтрин… Кэтрин – когда она поставила свою сумочку на скамейку, ремешок упал ей на руку двумя идеально параллельными синусоидальными волнами, словно она была проникнута такой красотой, что красоте этой требовалось проявляться даже в случайностях. Даже до того, как Кэтрин появилась в его жизни, она там каким-то образом уже присутствовала, как бы незримо наблюдая, словно раньше все это было заперто, а цель его жизни состояла в том, чтобы пробиться к ней через страны и моря, участвуя в боях и падая сквозь воздух.
Небо вверху было ясным, в нем пульсировали звезды. Но прямо перед глазами света не было, просто масса черноты, которую глаз лукаво делал серой и заполнял хаотическими фигурами, возникающими из ничего и говорящими непонятными голосами, беспрестанно кувыркаясь и падая. Из этого явилось нечто подобное сну. Появились цвета и лица. И под шумок, в чем-то большем, чем сновидение, начало прорастать другое время.
Ранний вечер на гладких колышущихся водах Бискайского залива: на каждом гребне волны нос эсминца поднимался в воздух на двадцать футов и опускался так чисто, что, прорезая стеклообразные волны, не производил ни пены, ни барашков, ни малейшего звука, а море выступало соучастником в его беззвучном движении на север. Мало что на свете может сравниться с кораблем, изящно ладящим с волнами, а от пребывания на носу захватывало дух. Поскольку скорость эсминца была такой же, как скорость попутного ветра, бесшумные покачивания корабля ритмично повторялись в совершенно неподвижном воздухе.
Гарри и еще полдюжины разведчиков из 82-й воздушно-десантной дивизии сидели над носовым кубриком, пока свет тускнел и гряда облаков окрашивалась в розовые тона. Они ощущали гул двигателей. Узкий корабль, уносивший их в Англию, длина которого более чем в десять раз превышала его ширину, казался копьем в море. Их подразделение, всегда находившееся в авангарде, было отделено от дивизии и отправлено через Гибралтарский пролив, чтобы нанести хук слева через Атлантику.
Они плыли в Англию лишь затем, чтобы оттуда отправиться во Францию, которая могла стать последним пристанищем для некоторых из них, а возможно, и для всех. Но предприятие было столь велико и они участвовали в нем так долго, что интервалы между сражениями теперь сливались с самими сражениями, словно между ними не было никакого различия. Если они чего и боялись, то лишь того, что привыкнут к безопасности и забудут о необходимости отказаться от надежды выжить, чтобы в бою остаться в живых.
В море настороженность не ослабевала. Военный корабль прорезал воды, в которых таились вражеские подводные лодки, рядом лежало оккупированное побережье, откуда регулярно вылетали штурмовики. Моряки были напряжены, и, пока десантники на юте занимались гимнастикой, артиллеристы оставались у своих орудий, а дозорные тщательно осматривали небо.
Несмотря на английскую погоду и на то, как ухудшилась английская стряпня в сравнении с тем, какой плохой она была раньше, все же весна будет мягче, а еда лучше, чем на Сицилии. До начала операции предстоит длительный отдых, когда он сможет погулять по Лондону или в сельской местности, словно никакой войны нет. Он направлялся в Англию, и море, чтобы доставить его туда, поднимало и опускало его в воздухе, в котором он теперь хорошо натренировался падать и парить.
В Лондоне, в Сити, по-прежнему стояли массивные каменные колоссы крупных финансовых домов, почерневшие от векового угольного дыма, но их узорные основания теперь были покрыты не снежной крупой, а пылью из бомбовых воронок и пеплом пожаров, истреблявших целые кварталы. Каждая вывороченная воронка, каждый отдельно стоящий дымоход, каждая высокая стена, оставшаяся без опор, или некогда уединенная комната, ныне открытая наружу так, что обои хлопали на ветру, – все служило дальнейшему укреплению английской решимости. Из-за того, как падали бомбы, ударяя наугад и сея неимоверные разрушения, из-за того, что все жители постоянно подвергались опасности, готовые отделиться от материальной сущности, которая могла мгновенно исчезнуть, Лондон озарялся не только взрывами и пожарами, но святостью и жизнью. Его приглушенные цвета, знаменитые оттенки белого и серого, вспышки красного и случайные проблески синего, теперь были исполнены тоски и волнения, что редко случалось прежде.
