На солнце и в тени полностью

Гарри Коупленд, ранее состоявший в 504-й полковой боевой группе, но теперь капитан, особая наступательная единица разведгруппы второго батальона 505-го парашютно-пехотного полка 82-й воздушно-десантной дивизии, прошел из одного конца Лондона в другой, не имея ни плана, ни графика, за исключением того, что в конце вечера его ждали по некоему адресу в Южном Кенсингтоне. Поскольку в последний раз он был на званом обеде в другом мире и очень давно, а также потому, что на таких мероприятиях он часто поневоле оказывался подрывным элементом, его переполняли дурные предчувствия.

Хотя Гарри никогда не облекал это в слова, он с самого раннего детства чувствовал, что жизнь необычайно насыщена: ее великолепие подавляет, ее картины крайне требовательны, а время очень коротко. И поэтому единственной стоящей вещью, кроме как встречать ее опасности с достоинством, является восхитительное ощущение, которое испытываешь, находя родственную душу. Это не добавляло ему интереса к людям, сидящим за столом, разговаривающим и позирующим. Но иногда он присутствовал на званых обедах, ибо, признавая, что не все на свете думают так же, как он, всегда надеялся, что когда-нибудь на занудном светском мероприятии встретит женщину с такими же взглядами, настолько естественно одинокую, что пустопорожняя беседа под коктейли и для нее в какой-то мере подобна сожжению на костре.

Дело было и в армейской пище. Он надеялся, что даже в Англии 1944-го кто-то сможет предложить нечто получше, например, настоящие яйца. Были и другие побудительные мотивы, такие, как желание просто оказаться в изящной комнате в обществе женщин, а не в палатке с керосиновой лампой, примусом и бормотанием мужчин, играющих в карты. Не то чтобы ему было не по себе из-за трудностей и лишений или он не знал, что именно испытания сохранили ему жизнь и обязали его пожизненным долгом благодарности. Какого бы возраста ему ни посчастливилось достичь, он никогда не стал бы зарекаться, что если он отвоевал один раз, это не повторится снова. А потом, по мере того как проходило время, он все больше и больше убеждался, что сила, порожденная лишениями, не только защищает от смерти в бою, но и обладает чистотой и строгостью, ярчайшим светом озаряющими существование.

Он хорошо знал Лондон еще с довоенных времен, когда приехал сюда из Оксфорда, спустился – не в общепринятом смысле, не с севера на юг – Оксфорд находится к западу от Лондона, – но следуя течению Темзы. Едва прибыв в город, он стал пользоваться компасом, что позволило ему избежать обманных путей, исхоженных другими. Можно идти на запад вдоль улицы или дороги, которая, постепенно изгибаясь, приведет уже на север или восток. Многое часто развивается не так, как обещано, ведет не туда, куда объявлено, и не остается постоянным, как ожидается. Корректируя свои впечатления с помощью компаса, он получил объективное представление о топографии Лондона, красота которого не уменьшилась. Чтобы добраться до места назначения, он, следуя от Мраморной арки к мосту через Серпантин, пересекал улицы и переулки, выбирая по возможности прямой путь. Пешие переходы, поиск и маркировка маршрутов, верность тому, что существовало раньше, и учет новых характеристик ландшафта – это теперь было частью его ремесла, а от его ремесла время от времени зависела его собственная жизнь и жизнь других людей. В дополнение к официальным упражнениям, таким, как прыжки с парашютом на взгорья Шотландии или на усеянные овцами поля ближе к его базе, он практиковался повсюду, где оказывался.

Но чтобы попасть на Бромптон-сквер, ему пришлось идти по улицам с регламентированным движением, и, когда он прибыл на место, его компас, со щелчком закрытый, лежал в кармане. Словно не в состоянии ни припомнить, каким был мир до войны, ни представить себе, каким он будет после, он нашел цвет частного дома пугающим. За прореженным садом и железными воротами виднелась каменная кладка восемнадцатого века, обрамлявшая красную дверь среди светящихся окон. В сгущавшихся сумерках занавески затемнения оставались открыты, но, пока он медлил у ворот, какая-то женщина, исполненная сознанием долга, пошла от окна к окну, закрывая живые картины, озаренные теплым светом.

Его едва ли не с извинениями встретила не прислуга, но хозяйка дома, жена его бывшего оксфордского преподавателя. Почти седая, в черном бархатном платье, она поздоровалась и провела его в так называемый салон, где при виде его разговор хотя и продолжился, но так быстро стал приглушенным, словно кто-то убавил громкость. Собравшиеся осторожно поворачивали головы, осматривая его. Он осматривал их в ответ, и его первоначальная нервозность сменялась уверенностью, по мере того как он обследовал и оценивал гостей.