– К сожалению, это не военная тайна – это вообще малоценно, поскольку не подлежит множественному копированию. Мы вот что сделали. В моем отделении семь человек, у него специальное назначение. Я прошел по инстанциям вплоть до генерал-лейтенанта и получил разрешение для каждого из нас брать с собой два карабина каждый раз, когда направляемся на стрельбище. Сравнив их на точность боя, каждый вернул тот, у которого она была ниже. После этого каждый день мы брали новый карабин, сравнивали его с тем, что оставили накануне, и оставляли себе лучший. Они, конечно, различаются – из-за особенностей производства, причуд металлургии, новизны резца станка, на котором их вытачивали, внимательности рабочего за этим станком… Бог его знает, из-за чего. С помощью этого метода, несколько месяцев сравнивая, подвергая себя двойной чистке оружия и сводя с ума учетчиков оружейного склада, мы пометили те карабины, что вошли в один или два процента самых точных. Но и на этом не остановились. Мы применили тот же процесс для боеприпасов, которые тоже варьируются в зависимости от партии, отбирая самые стабильные и точные патроны, как только их обнаруживали. Это сводится к следующему. Карабин у меня, как и у моих людей, будучи короче, чем M1, легче по весу, его проще заряжать, несет до тридцати патронов за раз и ведет полностью автоматическую стрельбу, как и M1, он имеет прицельную дальность примерно в четверть мили. И мы тренировались использовать его на пределе возможностей. У нашего отделения – огневая мощь взвода. У каждого солдата – огневая мощь почти как у отделения.
Когда Гарри закончил, никто ничего не сказал. Он словно совершил какую-то бестактность, хотя и не знал, какую именно. И тогда он понял, что их это не впечатлило. Их не восхищало то, что он сделал, и они не разделяли его энтузиазма. Он их если не смущал, то, по крайней мере, отталкивал. Они едва ли не жалели его, потому что он слишком много говорил, и им казалось, что его исключительный интеллект приземлен нуждами войны. Он их не понимал и никогда не поймет, никогда не сможет приучить себя к обществу, в котором – будучи, как он говорил, «евреем, вытащенным из воды» – он состоял только наполовину, да и то условно, как повелось с его приезда в Гарвард. Он никогда не понимал их правил, никогда не знал, когда силу и сообразительность лучше обуздать, и не умел их обуздывать, никогда не знал, что уместно сказать в беседе за ужином в любой другой обстановке, кроме той, когда мальчик с отцом едят за кухонным столом на одиннадцатом этаже над гулким переулком, отходящим от Сентрал-парк-уэст, пользуясь всего несколькими приборами, чтобы не затруднять мытье посуды, пока, а это он помнил лучше всего, прохладный весенний ветер свистел в железных воротах, закрывавших задние дворы с улицы. Там он научился говорить свободно, учитывая только суть того, о чем говорит, и совсем не думая о тонкостях восприятия сказанного.
Так что он закончил и, возможно, усугубил преступление, что уже совершил, добавив:
– Я люблю свой карабин и вырезал на его прикладе свое имя. Нескольких немцев я убил из того, что был гораздо менее точен, а теперь смогу убить больше, и это помешает облачкам парашютов распускаться над парками, садами и площадями Лондона, не даст немцам, покачивающимся под ними, приземлиться на ваши крыши и пробить ваши стеклянные потолки.
Спустя какое-то время, когда единственными звуками было постукивание серебра по фарфору и слабое шипение свечей, Гарри, не из одной только вежливости, спросил у Клэр, чем она занимает
– Я работаю на фабрике.
– Изготавливающей что?
– Полевые кухни.
– Не могли бы вы делать их так, чтобы еда была вкуснее?
– Боюсь, что нет.
– Какую роль вы исполняете?
– Офелии.
– Офелия – это та, – спросил он, – кто делает насадки, чтобы поливать «Спам»[121] соусом?
– Нет, она закручивает болты на зажимах, которые скрепляют газовые баллоны и трубки, идущие к горелкам.
– Целый день?
– Целый день, в Слау, а потом она едет домой, где ее ничто не ждет.
– Но она читает.
– Конечно, читает. Она читает. И мечтает о великолепных днях. Она помнит время до войны и воображает, что будет после. А однажды зимой она сядет на корабль и поплывет, счастливая и печальная, по двум океанам, навстречу лету и дому.
– Что, если война закончится, когда в Англии будет лето?
– Знаете что? Точно так же, как вы разбираетесь в своем карабине, я разбираюсь в этих делах.
– В каких?
– Касательно того, когда кончится война. Меня уволят с фабрики, которая перестанет выпускать полевые кухни задолго до того, как закончатся бои. Хозяева посмотрят на поля сражений и увидят: это, вероятно, завершится тогда-то и тогда-то. И, пока еще будут бушевать бои, ворота закроют, наша война закончится, и я поеду домой. Если здесь будет лето, подожду зимы. А если будет зима, поеду сразу, зная, что свою работу сделала.
– Вы не хотите остаться? – спросила Маргарет.
Клэр, закрыв глаза, отрицательно помотала головой. Она тоже была одинока.
