В ту ночь в Лестер отправлялись два поезда, один от Мерилибона, а другой от Сент-Панкраса. Гарри намеревался поехать первым из Мерилибона, держа второй про запас. Он просто не мог отсутствовать без увольнения, не только из-за штрафов, но из-за того, что они и понятия не имели, куда их могут перекинуть перед высадкой или когда опечатают или заколотят их лагеря. Как офицер наступательного подразделения, он должен был находиться в распоряжении командования, когда это требуется, – и так же требовалось, чтобы он без колебаний покинул тепло и краски Лондона и оставил женщину в постели одну, когда должен был лежать рядом с ней, ради рядов палаток, едва различимых в холодном тумане.
Он надеялся, что Клэр, в распоряжении которой было множество поездов, шедших от Паддингтона и делавших остановку в Слау, хотя бы прогуляется с ним через Гайд-парк до вокзала, и заговорил с хозяевами об уходе, чтобы успеть с этим делом. Но вмешался техасец, пообещавший найти такси.
– Нет там никаких такси, – сказал Гарри. – Что, если мы не сможем его найти?
– У нас будет время.
Так что они оставались в доме, перейдя в салон, где стали много говорить о войне, чего Гарри не любил, потому что не мог с ней сделать ничего, кроме того, что делал, а это, чем бы оно ни было, не оставит никаких следов в истории. Они говорили также о британской политике, что Гарри находил теоретически интересным, но в меньшей степени, чем возможность, теперь упущенная, прогуляться по парку с Клэр. За полчаса до ее поезда от Паддингтона они выскочили, словно с тонущего корабля, вежливо, но быстро, и под звук женских каблуков, стучавших по тротуару, как кастаньеты, парами протанцевали к Эксибишен-роуд, где не было никаких машин, не говоря уже о такси.
– Что же нам делать? – спросила Клэр.
– Пойдемте в сторону парка. – Они уже и так туда шли. – Может, такси проедет мимо. Если нет, мы будем двигаться в нужном направлении.
– Нет, – сказал техасец. – Нам надо спуститься к Бромптон-роуд. Там движение гораздо оживленнее.
– Давайте разделимся, – предложил Гарри. – Вы на поезд не опаздываете. Если найдете такси, поезжайте этой дорогой и подберите нас. А если поймаем мы, то просто поедем.
– Хорошо, – прозвучало в ответ, и американцы развернулись и решительно пошли в противоположном направлении. Все уже тяжело дышали и двигались быстро. Несмотря на это, Гарри и Клэр прибавили шагу.
– Мы успеем? – спросила она.
– Если вы сможете выдержать такой темп.
– Смогу.
– Тогда успеем.
– Есть ли у нас время, – спросила она, когда они стремительно шли по пустынной улице, – или будет ли у нас время… на поцелуй – или два?
– Мне захотелось тебя поцеловать, как только я переступил порог.
– Знаю, – сказала она.
Одним движением он вдруг остановился и встал перед ней, так что она не могла в него не врезаться. Когда это случилось, они сначала взялись за руки, а затем их ладони, как ресиверы на винтовках, скользнули вверх по предплечьям друг друга, пока каждый не обхватил другого за локти. Плотно сомкнув бедра, они прижались друг к другу грудью, а потом он поцеловал ее, сначала легко, словно поглаживая, выдерживая ритм при каждом прикосновении, на что ушло, казалось, несколько секунд. Он распахнул ее пальто, а затем свое и узнал, каким тонким и облегающим бывает шелк – такой, словно его нет, но лучше, потому что он есть. Он поцеловал ее в шею и нашел руками ее спину, а затем грудь, к которой наклонился, чтобы поцеловать. Пока война была приостановлена единственной на свете вещью, которая могла ее приостановить, Гарри и Клэр обнимались, стоя в одиночестве на темной Эксибишен-роуд. Сквозь деревья дул ветер, какой бывает только ночью, нежно роняя с листьев капельки воды, от которых ничего не промокало. Поскольку уличные фонари не горели, музеи были закрыты, а огни Лондона скрывало затемнение, с тем же успехом они могли бы стоять и в дремучем лесу.
Оба знали, что он скоро снова окунется в войну и не может сам решать, когда вернется в Лондон и вернется ли вообще. Пяти лет хватило, чтобы приучить ее к такой неопределенности, а для него два шли за десять. Когда они перед этим обменивались в коридоре адресами на клочках бумаги, пока все надевали пальто и искали зонты, эти бумажки казались гораздо печальнее, чем полагается быть бумаге, а когда они сунули их в карманы пальто, то эти записки показались медальонами, хранящими память о мертвых. Они могли только поцеловаться, вот они и поцеловались, и самое чистое и доброе, что было в них, эхом передалось от одного к другому.
Они целовались, пока по улице не прикатил кеб. Забравшись в него, они расположились напротив техасца и его жены, которые тщетно делали вид, что ничего не заметили.
– Вокзал Паддингтон, – сказал техасец. – Можете вы пустить свою лошадь галопом?
Кебмен ответил щелканьем кнута. Клэр была вся красная и растрепанная, но в темноте этого никто не видел, за исключением всех.
