Дверь самолета захлопнули и заперли. Все тонкие нити, связывавшие их с домом, теперь должны были оборваться, равно как связи с дивизией и всем, что было раньше. В одиночестве и темноте, где тусклый красный свет лишь обозначал очертания лиц и фигур, они должны были попрощаться со всем, что знали. «С-47», за которым стояли тысячи других самолетов, повернулся навстречу пустой взлетно-посадочной полосе и ветру. Было большой честью лететь первыми. Двигатели завелись, самолет покатился. Во Франции начиналось лето, и если им в этот день суждено умереть, то это случится не от холода. Раскрутившись до полных оборотов, пропеллеры оглушали и ободряли. Для всех, кто оказывается в чреве самолета, чем быстрее он движется, тем лучше. Наконец просто мчаться вперед стало для самолета недостаточно, и, достигнув предельной скорости на земле, он оторвался от нее, качнув сначала одним крылом, а затем другим, потому что еще не обрел устойчивости в воздушном потоке. Он двигался все быстрее и быстрее, пока всех не вдавило в сиденья. Кроме них, на борту ничего не было, и легкая загрузка обеспечила необычайно мощный подъем.
Когда они подлетели к побережью, инструктор открыл дверь, чтобы убедиться, что ее не заклинило при взлете, а заодно впустить летний воздух. Гарри наклонился и выглянул наружу. Открытые каналы в болотистой почве блестели золотистой и красной инкрустацией, а море за ними было жемчужно-синим, вдали постепенно делаясь черным. Когда под ними пролетел возвращавшийся из Франции «A-20», легко влекомый домой своими огромными двигателями, от верхних его плоскостей отражались последние лучи солнца, но все остальное оставалось в тени. Спаренные пулеметы, высовывавшиеся из центральной части фюзеляжа, были расслабленно сдвинуты влево – полет до базы обещал быть безопасным. Гарри не знал, чем занимался этот самолет во Франции, но он там побывал, вернулся на закате и в мгновение ока пролетел мимо. Потом инструктор запер дверь, и вид мира внизу исчез.
Они долго двигались на юго-юго-запад, потом снизились западнее Нормандских островов и повернули на девяносто градусов к востоку, чтобы оказаться во Франции, и летели так низко над прибоем, что могли бы попасть воздушной струей от пропеллеров в немецкие пикеты, выставленные у моря. Затем круто поднялись и взяли курс на зоны высадки. Пролетев над Кутансом, последовали по пологой дуге, слегка загибавшейся на север к Сен-Ло и заканчивавшейся сразу за рекой Вир. Расстояние было всего около тридцати миль.
Фалы к тросу прицепили, как только набрали высоту. Они знали, что делать, но не знали, как именно это сделают, и, как ни парадоксально, знали, как выполнить требуемое, но не вполне понимали, что конкретно требуется. Они окажутся в сорока милях к югу от побережья, где начнется операция вторжения, и, возможно, в нескольких неделях от воссоединения со своими силами, но они были свободны, и каждый солдат был сейчас генералом самому себе.
Вскоре открылась дверь и вспыхнул свет. Первым, не сказав ни слова, вышел Райс – исчез, предоставленный самому себе. За ним последовал Байер, с шуткой, которую никто не расслышал. Потом Джонсон, который спокойно посмотрел назад, как будто в последний раз, и исчез, только его вытяжной фал хлопнул по фюзеляжу. Гарри, которому предстояло занять среднюю позицию, ближе всего к самому прямому маршруту на север, шагнул к двери, за которой ярился черный вихрь.
Самолет исчез, и он бесшумно плыл вниз, не видя земли. Он отвязал сумки, притороченные к ногам. Свисая теперь под ним, они осложняли спуск, потому что стали маятником для Гарри, который и сам был маятником для парашюта. По крайней мере, внезапное отсутствие тяжести сообщит ему, когда будет пора напрячься и напружинить ноги. Он надеялся, что при приземлении минует стены, деревья и другие препятствия и не сломает себе ни ноги, ни спину.
