По меркам полевых госпиталей, что мало о чем говорит, вьервильский госпиталь был превосходен во многих отношениях. К тому времени, как туда попал Гарри, госпиталь уже находился так далеко от линии фронта, что туда лишь изредка при южном ветре доносились далекие взрывы бомб и артиллерийские раскаты. Звуков стрелкового оружия, привычных, как стук дождя по крыше, совсем не было слышно. Зато, хотя вскоре открылся порт Шербур, день и ночь было слышно, как едут по дороге грузовики и танки, устремляясь на юг из искусственных гаваней у Юты в шести милях к северу; как на различных высотах над ними пролетают бомбардировщики, истребители, транспортные и разведывательные самолеты, шум моторов которых охватывал диапазон от сердитого и настойчивого рокота до прерывистого жужжания мухи на зимнем солнце. Этот не прекращавшийся круглые сутки поток военных частей, вступающих в бой, обнадеживал хотя бы потому, что немцы не располагали такими огромными ресурсами и их буквально ошеломляло непрерывное наращивание сил противника.
С тех пор как Гарри объяснили, где он находится, и он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы это уразуметь, он был счастлив. Радость вселяло в него уже само название, Вьервиль, – из-за Элис Вьервиль, девушки из колледжа Рэдклиффа. Он не помнил, как с ней познакомился, но они были знакомы достаточно, чтобы остановиться и поболтать на Маунт-Оберн-стрит где-то в конце мая на последнем курсе. Эта встреча навсегда осталась у него в памяти. Она стояла лицом на восток, он на запад. На ней был ситцевый сарафан, она подняла правую руку в приветственном жесте, прикрывая глаза от солнца, а ее светлые волосы сияли почти вызывающе. Лежа на койке, испытывая благодарность к Вьервилю, он вспоминал глубокие ямочки, появлявшиеся у нее на щеках, когда она улыбалась. Да, они у нее были, они действительно появлялись, такие же прекрасные, как и она сама. Он с самого начала, с первого курса хотел к ней подойти, но так и не решился. Наконец он это сделал, и она с самой соблазнительной и очаровательной улыбкой сказала ему, что выходит замуж.
– Элис, – сказал он, – почему ты не вышла за меня?
Ее ответ был мягким, уважительным и, возможно, задумчивым:
– Насколько я помню, Гарри, ты никогда мне этого не предлагал.
Потом они расстались, и Гарри предавался несбыточным грезам и содрогался от сожалений. Это было одной из причин, почему ему нравилось во Вьервиле, в том местечке, откуда, несомненно, происходила типичная американка Элис Вьервиль, хотя ее предки, скорее всего, жили здесь много поколений назад. И в то лето Вьервиль был таким же солнечным, как она сама.
Полдюжины палаток, видевших так много раненых, оперированных и умирающих, в настоящее время заполняли выздоравливающие, которые должны были вернуться в строй так скоро, что не имело смысла эвакуировать их в Англию. Среди них были те, кто только что поступил и большую часть времени спал, и те, кого вот-вот должны были снова отправить в действующие части. Последние были полностью здоровы и занимались физической подготовкой, чтобы вернуть себе хорошую форму. В этом замечательном месте никто не умирал, что было необычно.
А еще была погода, которая после гроз, омрачавших начало месяца, не могла быть великолепнее. И питание. Их кормили не армейской едой, которую тоннами провозили мимо них по направлению к фронту стонущие, под завязку набитые консервами грузовики. Чтобы не открывать дополнительный маршрут поставок, армия заключила контракт с деревней. Четыре местные женщины за плату, которая для них была почти немыслимо высокой, готовили для ста с лишним человек – пациентов и персонала госпиталя. Пределом мечтаний американского солдата были простые хлеб, масло и джем. А уж паштеты, сыры, свежие летние фрукты и овощи, мясо, рыба и птица были для многих не только отдохновением от военной кухни, но и тем, чего они никогда не едали и, возможно, никогда больше не попробуют.
Труднее всего в армии получить то, что хочешь, а не то, что она предписывает, но это возможно, если запастись терпением и воспользоваться уловкой, которой Гарри научился на больничной койке и к которой стал прибегать. Хитрость заключалась в том, чтобы быть счастливым и оптимистично настроенным. Несчастных солдат, которые чего-то хотят или остро в чем-то нуждаются, слишком много, их ходатайства идут потоком, и бюрократы, просто чтобы выжить, вынуждены обращать их в невидимок, что они и делают. Радостный, уверенный солдат, веселый вопреки здравому смыслу, чуть ли не сумасшедший, бросается в глаза, как подсвеченная надпись. Чиновники и даже старшие офицеры чудесным образом ищут удовлетворения, ублажая его, и испытывают восторг, отправляя его восвояси, словно освобождают птицу, подбрасывая ее в воздух. Они видят в нем возможность, о которой им, может быть, не известно, но которую они хотели бы взращивать и поддерживать. Они видят в нем посланца из тех мест, где обитает надежда на их собственное счастье, вот как и почему работает этот прием.
