Перед ним в детском саду появился кругленький, как колобок, небритый дядька, со спутанными на лбу потными волосиками, он долго сидел в кабинете заведующей, а потом они вышли, и Елена Степановна зычно возгласила: «Внимание! Тише!» А дядька шепелявым голосом стал говорить нам, стараясь понравиться, что в Егорьевск скоро приедет цирк, там есть «даже маленькая обезьянка», клоун и волшебник, так что всех нас он приглашает на представление.
Кто-то кричал «Ура!», но, в общем, мы как-то вяло реагировали на эту новость – уж больно противным был дядька. А вечером бабушка выговаривала мне, как будто это я был тем потным колобком:
– Три рубля за утренник какой-то! С ума посходили! Ни за что не отдам! Зачем тебе этот цирк, там галиматья одна. Это же не настоящий цирк, вас обманывают! Они самозванцы, вот кто они. Прохиндеи.
– Да не люблю я цирк, не хочу я туда, – защищался я.
Бабушка не унималась, передразнивала кого-то невидимого:
– Какое узарочье! Все идут – и ты иди! Так, что ли? А если все в яму пойдут, и что – ты за ними, что ли?
Я уже знал, что «узаро́чье» – это когда человек дает зарок, обещание, клятву, которую нарушить никак невозможно. Бабушка употребляла это слово, когда говорила о непременном пьянстве мужиков после получки, сетовала на обязательный обсчет и обвес в магазине… «Это у них прям узарочье», – говорила бабушка, махнув рукой.
А было еще словцо «узорочье», которое вроде бы на слух ничем не отличалось от «узарочья», но я безошибочно угадывал всякий раз, что бабушка вкладывает совсем другой смысл – она уже не осуждает, а дивится некоему чуду. Например, если горький пьяница вдруг появляется на людях трезвым, то это, конечно же,
…Утром следующего дня бабушка, приведши меня в детсад, сказала заведующей, что три рубля на цирк она дать не может, у нее пенсия маленькая.
На следующий день было воскресенье, я помогал бабушке топить печку, и вдруг в окно постучали.
– Глянь, Саша, ктой-та? – кликнула меня бабушка.
Она не могла отойти от шестка, у нее что-то убежало, и по комнатам шел едкий пар, смешанный с дымом.
Я выглянул в окошко и обомлел: внизу, на тропинке, стояла наша сердитая воспитательница. Зачем она пришла?
Бабушка тоже дивилась: что могло стрястись такого, если к нам в воскресенье нагрянула моя воспитательница? Хм.
Таисья Павловна озиралась по сторонам в нашей избе, кашляла и морщилась от дыма и угара, опасливо наступала на шаткие половицы… Наконец присела на краешек стула.
– Вы должны понимать, – заговорила она, обращаясь к бабушке, – ребенку необходимо развитие, культурные мероприятия. К тому же этот поход в цирк запланирован в коллективе, вы что, хотите, чтобы ваш…
Она запнулась, видимо, забыв, как меня зовут.
– …ваш мальчик вырос единоличником?
При этом слове бабушка испугалась: о нет, она не хотела, чтобы я рос единоличником! В нашей стране стыдно быть единоличником, здесь нельзя жить самому по себе, как тетя Рая, и не считаться с мнением коллектива.
– И вообще, – продолжала воспитательница. – Он тут у вас никакой культуры не видит. Ни телевизора, ни родителей. Весь грязный. Вы его хоть моете? А чем он у вас питается? Вот этим?
И она брезгливо сморщила нос.
Бабушка тихо заплакала, сходила к комоду за деньгами, отдала зелененькую трешницу, и Таисья Павловна победоносно прошествовала по скрипучему, продавленному полу в сени, потом – к воротам. На обеденном столе, покрытом растрескавшейся клеенкой, она оставила нам кусочек бумаги с написанной от руки датой циркового представления… Это вот такой билет был, оказывается.
– Господи, да что же это, а? – ныла бабушка. – Ведь три рубля заставили заплатить, сколько продуктов купить можно! В Москву можно съездить и назад вернуться!
И теперь уж мне, хошь не хошь, пришлось через пару дней идти на это цирковое представление. Под выступление свое циркачи сняли клуб завода «Комсомолец», и мы гурьбой стояли перед входом и мерзли. Помимо девочек и мальчиков из нашего тринадцатого детсада, числом всего-то около трех десятков, к зданию клуба в этот холодный и хмурый осенний день согнали под принудкой еще сотню дошколят и почти столько же октябрят и пионеров. Принуждали, разумеется, родителей, а не самих ребятишек – кто их, в самом деле, спрашивать будет, этих спиногрызов, хотят они идти в рабочий клуб или предпочли бы вместо этого двадцать раз сходить на иностранные фильмы, да с мультиком в придачу…
Конечно, две с половиной сотни собравшихся детей плюс их родители – это была лишь малая толика потенциальных носителей трехрублевых купюр, но разъездной цирк давал по два или даже по три выступления в день и гостил в Егорьевске, помнится, чуть ли не целую неделю. И все-таки до нас доходили смутные слухи, что многие детсады и школы городка так и остались «неохваченными» и «необилеченными»: видно, далеко не все заведующие детсадами и директора школ Егорьевска благосклонно восприняли посулы самодеятельных циркачей.
