Я растерялся, потерялся. Как это, почему? Я не понимал, что происходит, как может кто-то, пусть даже эта вредина-валедина Иванова, не любить макароны с тертым сыром? Хотя… Кто знает, может, ей противно смотреть, как тянется расплавленный сыр, точно так же, как мне противно смотреть на топленое масло? И почему она не хочет взглянуть на убитого Крыса, разве ей не интересно?
Это не укладывалось в мое представление о вселенских устоях.
И я повторял беспомощно, чужим голосом:
– Ну ешь, ешь, Иванова! Не прикобыливайся!
– Не буду! – прикобыливалась Иванова.
– Ешь, – повторял я тупо. – Ешь…
Я сознавал беспомощно, что короткое счастье мое неумолимо покидает меня, мой дом, мою жизнь, и уже не вернуть его, и не воротиться назад во вчерашний день, когда еще можно было отменить приход Ивановой к нам в гости, когда еще можно было оставить все по-старому, как есть, как было до этого.
Я вспомнил, как мама заверяла нас с Катей, что исчезать – это очень больно, и теперь я испытывал эту боль, глядя, как исчезает моя надежда на прекрасный день и прекрасную жизнь вместе с Ивановой. Скорее бы уж все кончилось…
Все кончилось в один момент, в одну секунду.
– Ешь, стерва, – умоляюще проговорил я, готовый встать перед Ивановой на колени, пока никто не видит. – Ну ешь, Иванова!
И добавил со всей нежностью, на которую был способен:
– Ах ты стерва!
Она разинула свой ротик, будто задохнулась, глаза ее распахнулись в бело-голубом негодовании, Иванова вскочила с табуреточки и бросилась в переднюю с криком, с визгом:
– Бабушка! Всё! Мы уходим! Он назвал меня стервой!
Я жалко труси́л за Ивановой и умолял ее навзрыд, со слезами в голосе:
– Прости меня! Прости меня, пожалуйста!
Похоже, я сказал какую-то бяку… Но что такого плохого в слове «стерва»?
Бабушка Ивановой жалостно посмотрела на мою бабушку, словно извиняясь перед ней, потом сказала Ире с робостью:
– Ну прости Сашу, Ирочка. Может, простишь его, а?
– Нет, никогда, – отчеканила Иванова и властно взяла свою бабушку за руку. – Мы уходим домой.
В голове моей вертелись какие-то обрывки песен, какие-то мамины нравоучения, и не мог я понять, наяву это все происходит или во сне. Как я мог назвать ее стервой? Как язык мой повернулся? Ведь стервы – это мыши, скребущие в перегородке, и чужие кошки, се́рущие на бабушкиных грядках!
Иркина бабушка одевала ее в красное плюшевое пальтишко, потом сама обувалась, напяливала на свои толстые ноги войлочные ботики. Я все никак не мог придумать, каким таким образом исправить беду, в которую попал нечаянно, в голову мне лезло дурацкое: «За нечаянно бьют отчаянно». В отчаянии я заныл, загнусил:
– Ну хоть на котика
– Ой, а и правда, Ира, – встрепенулась моя бабушка, заспешила на выручку. – Ты знаешь, какой у нас котик красивый? Он даст тебе себя погладить! Пойдем в сени, он там, под лестницей, уже проснулся, поди.
– Пойдем, Иванова! Пойдем! – воспрянул я.
Ура! Задавака уже не прикобыливалась, хоть, правда, надулась и выпятила губки недовольно.
Топоча ногами, мы с Ивановой вывалились в сени, за нами – наши бабушки.
– Он здесь, Иванова! Зырь, зырь! – обрадованно лопотал я, увидев торчащую из-под лестницы лапу кота. – Дымок, Дымок! Проснись!
Я плюхнулся на попу и принялся теребить эту лапу, тянуть ее на себя. Это была задняя лапа, я догадался. Меня оттаскивала назад чья-то рука, я сквозь одежду опознал бабушкину суковатую хватку, попытался вывернуться, но бабушка держала цепко, не вырвешься.
Она уже смекнула, что к чему:
– Саша, не трожь его! Отпусти лапу!
Но я-то, я-то еще не допёр, не дотумкал, не докумекал, я продолжал упрямо вытягивать кота на всеобщее обозрение. Бабушка сразу двумя руками уцепилась за мой воротник и с силой выволокла меня из-под лестницы вместе с котом, лапу которого я сжимал и не отпускал. Дымок тоже, как и я, волочился по полу, голова его почему-то задралась назад, елозила по доскам и не подымалась.
Громко закричала Иванова, задрыгала ногами, стала биться в руках своей бабушки. Бабушка Ивановой, видать, соображала не так шустро, как моя, до нее только сейчас дошло наконец, в чем тут дело, и она прошептала: «Господи помилуй, да он же у вас дохлый!» И проворно перехватила Иванову поперек живота, понесла свою «внученьку Ирочку» прочь, они вдвоем кубарем скатились с крыльца, сбив половик набекрень. Я слышал, как гремела щеколда, видимо, бабушка Ивановой никак не могла с ней справиться, и моя бабушка уже спешила к ней на помощь:
– Сейчас, сейчас! Погодите! Не ломайте калитку!
Бабушка не поспела: калитка была распахнута, во дворе – пусто. Я понуро топал за бабушкой, а она причитала:
– Вот ведь страм-то Господень, прям хоть в церковь теперь не ходи, ведь ославит на всю ивановскую эта бабка Иванова. А что же я Мишке-то Князеву теперь скажу, он ведь еще одну поллитру будет требовать, а не то так две, и ведь он в своем праве – ухайдакал наш Крыс кота Мишкиного…
