Дымка дядя Миша еще на Красную горку забрал к себе, потом, как чуть протрезвел, увез его в лес на своем мотоцикле и там похоронил. Мертвый Дымок совершенно не походил на тех раздавленных грузовиками кошек, что я видел на дороге – с выпученными глазами и лужей крови возле морды, а порой даже с вывалившимися сзади окровавленными кишками. А Дымок был целенький, такой милый, словно действительно уснул, а не умер от укуса матерого, ядовитого Крыса. Так я думал тогда, хотя, возможно, «котик – серенький лобок» умер из-за чего-то другого, чего я не приметил.
– У него нерв становой крыса перекусила, паралич Мишкиного кота разбил, – говорила с уверенностью тетя Даша Беденко. – Он же задубел весь, захряс, все нутро у него свело.
Мы с Ивановой несколько дней подряд строили друг другу рожи и показывали языки, а то и вообще делали вид, что незнакомы, потом нас прорвало одновременно, и мы снова рассказывали друг другу прочитанные книжки, вздыхали по-взрослому, что впереди – «забота», школьные уроки и домашние задания, мы притворно переживали насчет будущих своих оценок, хотя оба заранее знали, что мы, конечно же, будем учиться лучше всех.
Потом Иванова уехала на лето куда-то к родне в деревню, и мы с бабушкой посмеивались понимающе: теперь-то она узнает, как это – ворочаться по ночам из-за мышиной возни за стенкой, да какие пакостницы эти соседские кошки-стервы. Может, и с крысами доведется ей стакнуться, если есть свинарник поблизости.
И как-то уже не больно-то хотелось мне сидеть с ней за одной партой, с такой красивой, такой чужой стервой.
В июне снова наступил мой день рожденья, и на этот раз это был теплый солнечный день, бабушка купила большой «невский» пирог с толстой прослойкой заварного крема – это в честь нашего князя, Александра Невского! – чудесный, воздушный пирог с легкой кислинкой, а крем хотелось не поедать даже, а пожирать. Воткнула бабушка в пирог семь копеечных церковных свечек, и мы сидели в передней комнате, смотрели на огоньки и радовались празднику.
Никто к нам не приехал. Мама, папа и Катя поздравили меня в письме задолго до именин. Зато пришли Пашка и Ленька Князевы, а за ними – тетя Марина, и мы все вместе пили чай, и Пашка подарил мне от всех Князевых свой рисунок карандашом – огромный, мохнатый зубр сражается с волком… Я повесил рисунок на стенку, рядом с моим обязательством «ловить мышей», и с завистью думал, что мне никогда не научиться так рисовать, как Пашка, хоть Таисья Павловна и сказала, что я стану художником, когда вырасту.
– Семь лет, Сашик, всё, ты уже совсем большой мальчик, – говорила бабушка. – Теперь ты больше уже не ангел. Такой же человек, как все. Теперь ты сам за свои поступки отвечаешь, а не родители и не бабушка.
Я хмурился, обдумывая, какие выгоды может представлять для меня превращение из ангела в обычного человека. И когда это превращение произошло, почему я ничего не заметил?
Бабушка подвела меня к дверному косяку в «зале» и показала на нем карандашную черточку и полустертую надпись: «Саша 6 лет». Я уже и позабыл, что папа ровно год назад, в прошлый мой день рожденья, прислонил меня к этому косяку и замерил мой рост! Теперь я прильнул животом к острой дверной притолоке, скосил глаза… Вот это да! Черточка едва доходила мне до подбородка! Сначала я не поверил, думал, что это не моя отметина, что мерили кого-то другого, коротышку какого-то несчастного. Потом я решил было, что за год обнизился косяк, просел в подпол, и вместе с ним – эта карандашная памятка несусветной давности. Потом мне брякнуло в голову, что бабушка решила подшутить надо мной и специально нарисовала эту неправильную черточку… Но правда была неумолимой: я вытянулся, повзрослел, и детство мое было на излете.
– Теперь у тебя впереди – забота, – приговаривала бабушка.
И становилось мне тошно от тягостных ожиданий, связанных с надвигающейся взрослой жизнью…
Помню первое сентября 1971 года, прохладный ясный день. Бабушка волновалась, похоже, больше моего, все уговаривала меня надеть ее узенький, как веревка, черный галстук, в котором я видел ее на фотографии 1926 года. «Он бабий! Бабий! Не надену!» – громко и решительно отверг я простосердечное бабушкино предложение. Она хотела как лучше, чтоб ее Санёга был красивей всех…
Но я живенько помнил еще мое унижение годичной давности, в первый день моего появления в детском саду на улице Тупицына, пережитый мною позор.
Сейчас-то, ближе к школе, я расправил плечи, я и впрямь стал сам по себе, не в пример тому ангелочку, что был прежде. Дело в том, что бабушку, в отличие от мамы-папы, я совершенно не боялся. Я, конечно, признавал, что она главнее, потому что может больше моего – скажем, истопить печку без чьей-либо помощи, приготовить любую еду – правда, не больно-то вкусную. Может купить мне мороженое, а может – не купить. Может ругать меня, а может – хвалить.
Много чего может, чего я не могу.
