Но вместе с тем я чутьем чуял и нутром сознавал, что значу в жизни бабушки ничуть не меньше, чем она – в моей, а то, пожалуй что, и больше. Вот в жизни мамы с папой я ровным счетом ничего не значу, хотя они и любят меня, конечно. Ну, любят себе и любят, подумаешь. Все папы и мамы любят своих мальчиков и девочек. А есть я рядышком с ними или нету меня – это совсем даже не самое для них главное.
А для бабушки – самое-самое. Главней ничего нет.
И когда в конце лета мы пошли в магазин – тот самый «Детский мир», который тогда еще так не назывался, не было этой вывески, просто люди его промеж собой так окрестили, не сговариваясь, – так вот, когда мы пришли и бабушка хотела купить мне глянцевый, коричневый ранец, я решительно запретил ей, потребовав себе (не попросив даже, а потребовав!) черный дерматиновый портфель.
Дело в том, что похожий портфель (а позже – мягкая кожаная папка) был у Пашки Князева, и он-то как раз и объяснил мне, что в десятой школе смеются над ранцами, а тех, кто их носит, бьют и высмеивают. Почему так повелось, Пашка не сказал, а мне и в голову не пришло допытываться – я уже привык принимать правила чужой игры без обсуждений.
– Ты что, хочешь быть
Ни за что, ни за какие подарки я больше не соглашусь пережить то унижение, которое пережил год назад в детском саду!
– Ну как же, Саша, ведь мама велела купить тебе ранец, чтобы ты с ранцем в школу ходил, – мямлила бабушка под насмешливым взором молодой продавщицы.
– Пусть она сама ходит, а я не буду, – сказал я ожесточенно.
– Да ведь у тебя спина кривой станет с по́ртфелем этим, – чуть не плакала бабушка.
– Пусть, – твердил я. – Не хочу ранец. Хочу быть как все.
А сам думал – э-э, нет, таким, как все я, конечно же, не буду. Я буду не такой, как все, это уж точно. Я уже сейчас не такой, как все. Только об этом никто никогда не узнает, я буду это держать в секрете. Ну, может, Пашке Князеву откроюсь когда-нибудь, он поймет, он не выдаст меня никому. Потому что Пашка тоже не такой, как все.
Забегая вперед, скажу, что спустя не так уж много времени Пашке пришлось-таки стать таким, как все, и, к огорчению моему, он был доволен этим изрядно. Ранние его геройства по части девочек имели следствием раннюю же беременность очередной подружки, и Пашке даже в голову не пришло бросить влюбленную и счастливую зазнобу свою на съедение егорьевским обывателям. Женился, пошел слесарить – не жить же, в самом деле, юной семье за родительский счет? А там – армия, а там – второй ребенок… Потом пошел Пашка в милиционеры, как когда-то его отец, как Сережка Чурихин. Только теперь, уже будучи давно на пенсии, воротился Пашка к давним своим мечтам, насовсем воротился к ним после долгих блуканий, вкругаля пришел. Выдал обеих дочерей замуж, сам развелся с женой – купил кисти, краски и холсты, снова поселился в отцовом и матернем доме, оборудовал на высоком чердаке, как он любит говорить, «тихое пристанище художника».
…В 1971-м школьную форму в младших классах еще не носили, главным условием для родителей было – одеть мальчика в какой-никакой костюмчик. На мне ладно сидел черный атласный пиджачок и брючки трубочкой. Откуда взялся этот костюмчик, я не помню, но впервые в жизни мне было удобно и приятно, ведь до этого я постоянно носил слишком узкую и очень тесную для меня одежду, а ступни мои то и дело болели из-за валенок, ботинок или сапог, которые были мне чудовищно малы – я рос быстрее, чем зарплата моих родителей и пенсия бабушки, ведь и то и другое не росло нинасколько.
Пришла тетя Рая и, насупясь, вручила бабушке букет больших цветов со своего огорода, похожих на игольчатые шары. Мол, пусть Санька отдаст учителям, как положено. И пожелала мне учиться хорошо.
– Спасибо, Рая, спасибо, – растроганно бормотала бабушка.
Мы вышли из дому. Я надеялся пойти вместе с братьями Князевыми, которые тоже учились в бывшей царской женской гимназии, где давным-давно училась бабушка. Теперь это была десятая школа Егорьевска.
На приступочке своего крыльца сидел похмелившийся дядя Миша, латал невесть где обретенную им гармошку – подклеивал мехи дерматиновыми заплатами.
Я вроде бы даже узнал эту гармошку – она или не она? Похожая. Точно такая же была у местного юродивого по кличке Безлобый. Того самого, у которого черные жесткие волосы начинали расти от бровей и который отличился своей игрой на гармошке во время проводов зимы. Он был дурачком безобидным, а возрасту его было этак лет за тридцать.
Безлобый, бывало, шел прямо посреди улицы Советской, по разделительной полосе, и наяривал на гармошке, и было его очень жалко. Особенно любил он такие выходы с цыганочкой в дождь или мокрый снег, когда и без него тоска на прохожих наваливалась. Он прижимал гармошку к груди, выпячивал вперед свою голову безо лба и смотрел куда-то вдаль. И пер среди машин и автобусов. Старухи говорили, что он Божий человек. Может, даже и Алексеем его звали, не помню. Для всех нас он был просто Безлобым.
