Он жил за хозчастью и заросшей детской площадкой, в том самом деревянном двухэтажном доме, где в войну мать убила и сварила младенца, чтобы накормить остальных детей. Во дворе этого дома ее тогда и расстреляли, а теперь там жила вреднющая очкастая Маруська Ржанкина и еще много всякого народу.
Вот на приступочке этого дома, навроде того как дядя Миша возле своей входной двери, и любил греться на солнышке Божий человек Безлобый. Сидит и на гармошке играет. Проходящие мимо мальчишки никогда не упускали случая подразнить его:
– Безлобый! Безлобый!
Он плевался в их сторону, что-то вылаивал с подвыванием.
Так и на этот раз было, за неделю, наверно, до первого сентября. Стали Безлобого дразнить, он – отлаиваться в ответ… А в месте том дорога была разбита, и оковалки асфальта лежали на обочине. Мальчишки и давай кидать их в Безлобого – и убили. Он уже лежал с размозженной головой на тропинке, а они все кидали и кидали в него асфальт. Пока не вышел кто-то из дому того и не прогнал пацанят. И гармошку оковалками тяжеленными они изломали. Вот ее-то, видать, и забрал себе дядя Миша, а теперь чинил.
– Погодь немного, Санек, я тебе сейчас сыграю вальс «На сопках Маньчжурии», – просил дядя Миша. – Мои парни не дождались,
– Некогда, Миша, нам вальсы твои слушать, – сказала бабушка, тихо гордясь: мол, не хуже других, внука в школу провожаю!
В школьном дворе группировались разновозрастные компании: те, кто первый раз в первый класс, жались к ногам своих бабушек. Мамы, конечно, почти были все на работе и не могли, а чаще – боялись отпроситься, чтобы в этот «сентябрьский день погожий» «впервые привести за ручку сюда» своих чадушек с цветами. Всюду в школьном дворе – платочки бабушек… И потом, очень скоро, когда нас, младшеклассников, переведут во вторую смену, те же бабушки в осеннюю хмарь и зимнюю стужу с пургой будут встречать нас внизу, возле школьной раздевалки, и вести домой темными, непролазными от луж или сугробов проулками…
Мы были поколеньем внучат, которых мамы, измотанные поденщиной, истерзанные нескончаемой склокой с мужьями, сожителями и соседями, препоручили бабушкам, и те, руководимые одним лишь внутренним чутьем, не обученные методам воспитания будущих строителей коммунизма, искренне и простодушно старались сделать нас такими, как все, чтобы оградить нас, внучат своих, от тех страшных бед, которые выпали на их долю – долю верующих людей, довоенных, исконных…
Две большие девочки, которые, как я заслышал, будут ходить уже – страшно представить! – во второй класс, вздыхали умудренно, по-бабьи:
– Слава Богу, один год отучились.
– Да, отучились…
Чуть в сторонке об этом же переговаривались их бабушки.
Я завидовал этим большим девочкам: действительно, отучиться целый год – это большое дело, это и вправду суметь пережить надо, перетерпеть, перемочь.
Ивановой не было, ее, видимо, отдали в другую школу – может быть, даже в новую-модерновую двенадцатую, что в ненавистном микрорайоне, где еще недавно был директором, потом – завучем, а потом – простым учителем дядя Вася…
Помню, как подошли ко мне два больших мальчика, один спросил:
– В первый класс?
– Да, – выдавил я.
– Хочешь, мы тебе Москву покажем?
– Хочу.
– Тогда смотри!
Тот, что повыше, заскочил мне за спину, обеими руками схватил меня за уши и сильно потянул вверх. От боли я встал на цыпочки, а он все тянул и тянул.
– Ну что, видишь Москву? – спрашивал второй.
– Не-ет! – проорал я.
Подбежала бабушка и отбила меня, вызволила…
Я помню, как избавил наконец-то свою потную ладонь от непомерно большого букета астр (так называли тети-Раины цветы две девочки-второклассницы). Помню свою первую учительницу – Елену Викторовну, которую просто обожал все то время, что она вела нас. Елена Викторовна поставила мне за что-то пятерку в первый же день моей начавшейся тогда десятилетней школьной эпопеи.
Первая пятерка, и пятеркам этим конца уже не будет…
Любая четверка, даже по нелюбимой математике, расстраивала меня, сбивала мой внутренний темп. И помню, в первом или втором классе Елена Викторовна решила внести разнообразие в жизнь своих подопечных, то есть – нас. Оглашая оценки за диктант, она после произнесения моей фамилии сделала паузу, а затем торжественно, звонко выдала: «Два!» Класс охнул, а Елена Викторовна победоносно обвела сидящих за партами своим взором, словно говоря: «Вот видите? У нас нет неприкасаемых!» А тут и звонок прозвенел, учительница вышла из класса, и сразу же все – ну, во всяком случае, почти все мальчишки и даже некоторые из девчонок-тихонь, не сговариваясь, бросились к моей парте, обступили меня и принялись прыгать вокруг, корчить рожи, вопить в безудержном ликовании: «А-а-а, двойку получил, двоечник, двоечник!» Перед моими глазами плясали радостные, победоносные лица двух моих лучших друзей – Левки Моисеева и Лешки Сысоева, они гримасничали и орали: «Двоечник!» А Игорь Кузьмичев, такой же пятерочник, как я, второй отличник в нашем классе, незаметно выскользнул за дверь…
