Огромная фабрика, при советской власти названная «Вождь пролетариата», была и остается самой большой и красивой в Егорьевске – с высокой башенкой, с безукоризненно правильными часами на самом верху. Бывало, остановится кто-нибудь напротив этой башни и давай подкручивать свои наручные часы – знали в народе, что хлудовские башенные показывают время точь-в-точь.
И была там баня, любимая в городе, – она, слыхивал я стороной, и по сей день гонит свой пар на радость людям. Аж из середины XIX века тянется этот самый парок.
За Хлудовским двором – Хлудовские казармы, добротные кирпичные дома для рабочих. Там и сегодня – горшочки с цветами на окошках, в этих казармах и в XXI веке люди живут и умирают.
А в семидесятые-восьмидесятые и вовсе обычными были такие вот диалоги: «Где, бишь, работаешь?» – «А на Хлудовском дворе». «В какую баню пойти сегодня, как думаешь?» – «А пошли на Хлудовский двор, в казармы, там нынче старого истопника смена, уж он-то парку задаст!» Пар поступал в облицованную кафелем парилку по трубе и был сырым, тяжелым и непроглядным.
Опять-таки, чуть отступая в сторонку. Съездил я как-то недавно в Егорьевск после долгой отлучки, и горько было мне слышать в автобусе: «У горпарка выходите?» Н-да, вот так вот… А во времена моего детства и юности парк этот именовали, как до революции, – горсад. Увы, не играл там духовой оркестр, как в старой песне, зато были танцы под вокально-инструментальный ансамбль. Теперь канули в небытие те наименования, те отголоски ушедшей старины – «горсад», «казармы», «ремесленный сад», «фубры» (это кирпичные бараки довоенного Фонда улучшения быта рабочих, именно так расшифровывается ФУБР).
Скажи нынче кому-нибудь: «Был сегодня в корейском магазине», так ведь не поймут, переспросят – мол, где-где? А лет сорок – да какое там, сорок, еще лет двадцать назад! – все знали, что «корейский» – это самый большой в старом городе магазин одежды, его до революции корейцы держали, торговали всякой всячиной. Мир вашему праху, корейцы егорьевские, сгинувшие в годину революции.[12]
Магазин, построенный на центральной площади аж в семидесятых годах XIX века, во времена моего детства и юности, именовали, как до войны, – «Мосторг», а напротив него – магазин-близнец, тоже продуктовый, называли «Торгсин». Там и впрямь вроде был торгсин в конце 30-х годов, перед войной…
Ну так вот, о самоваре нашем – как памяти о вспыхнувшей горячей любви между прадедом и прабабушкой. Стал хворый Дмитрий Собакин думу думать: кого в Москву послать, в контору братьев Хлудовых? Жена его, Анисья, которую он в юности взял за красоту из деревни Бормусово, наотрез отказывается, боится ехать на «паровозе бесовском». А дочери взрослые все разъехались, замуж повыходили. Ольга Дмитриевна, бабушкина тетка, хоть и в городе с мужем своим проживала, с купцом Шишковым, да куда ей в Москву ехать – на сносях была. А хоть бы и
Только Маша, младшенькая, красавица незамужняя, и осталась под рукою отца. Но девку одну-одинешеньку отпускать далеко от дома не принято было.
А как быть? Пришлось отпустить.
Прабабка моя, Марья-то Дмитриевна, и виду не подавала, что счастлива до одури, прикидывалась, что с неохотой покоряется отцовой воле. А сама уж давно мечтала в Москве побывать, посмотреть, как господа гуляют в парке, беззаботные. «Как ей хотелось на московских господ посмотреть!» – вспоминала бабушка рассказы своей мамы.
Быстренько уладив все в конторе наследников Хлудовых, передав бумаги кому следует, поехала юная Маша на извозчике прямиком в Александровский сад, что под стенами Кремля. Было лето красное, и девушка нарядилась по последней моде, благо купец Собакин свою младшую дочку баловал. И на наряды ее не скупился. Даже зонтик ажурный у прапрабабушки моей 17-летней был с собой. Даже перчатки белые, шелковые. Словно барышня, в общем.
Села она на скамейку, открыла молитвослов, да и стала поверх страниц на прохожих поглядывать. Попадались среди них и явные господа прогуливающиеся. Тут подсел к ней вдруг московский щеголь с закрученными усиками, в картузе с околышем, хромовых сапожках, брючках со штрипками, в рубахе красной, атласной, да в жилетке бархатной. Ласково заговорил: откуда, мол, девица? Она: «Из Егорьевска, а отец мой, купец Собакин, торгует с наследниками братьев Хлудовых». Он в ответ: «Вот те на! Я же как раз на Хлудовскую мануфактуру наниматься подумываю, инженером-механиком. Это, значит, не просто так мы с вами встретились, милая девушка, а это нас Сам Бог соединить желает. Пойдете ли за меня замуж? Вы же, вон, я вижу, верующая, молитвослов на коленях у вас». Она ему: «У нас в Егорьевске все люди верующие, не то что у вас в Москве». Николай Макарыч и говорит: «Значит, я скоро приеду к вам с папашей моим, свататься будем. А уж дом купца Собакина мне всякий подскажет. Будем с вами в Егорьевске жить, я на тамошнюю фабрику Хлудовскую наймусь, дом построим».
