Только лет через пять, будучи классе в пятом или шестом, копаясь в сундуке, что в чулане притулился, я обрел стопку непогашенных разноцветных векселей на гербовой царской бумаге с разводами, были векселя эти выписаны помещиками егорьевскими в качестве долговых обязательств перед купцом второй гильдии Иваном, кажется, Дмитриевичем Собакиным. Иван Дмитриевич, стало быть, это отец Дмитрия Ивановича, «тяти» моей прабабушки Марии Дмитриевны Собакиной.
Уф-ф!
Вот так оно все окончательно и разъяснилось.
Зачем прабабушка и бабушка хранили в чулане эти векселя, непреложно изобличающие их купеческое происхождение, – непонятно. Для порядка, наверно.
Да и трудно все-таки людям расстаться с затаенной мечтой о возвращении былого богатства. А вдруг? Все на свете бывает. Документ – он и есть документ, хоть через сто лет.
Последние золотые пятерки, по воспоминаниям бабушки, были отданы в качестве подношения искусному хирургу, который оперировал в захолустной – даже по егорьевским меркам – Фаустовской больнице Марию Дмитриевну Рязанову, урожденную Собакину. Перед войной это было, егорьевский «Торгсин» как раз прикрыли, и две последние пятерочки так и не были обменяны на астраханскую сельдь «залом».
И случилось о ту пору несчастье: пыхнул в доме керогаз, обдало Марье Дмитриевне лицо огненной волной, да с керосиновыми брызгами, хорошо, глаза успела зажмурить. Мучилась сильно. Лучший ожоговый хирург – про то все в округе знали – работал в Фаустове, туда и повезли на лошади бабушкину маму. «Ори что есть мочи, тебе легче, дуреха, будет!» – приказывал врач легендарный прабабушке моей Марье Дмитриевне, лежащей на операционном столе.
И так чисто убрал все ожоги, что будто бы и не было их никогда.
За это бабушка и отдала хирургу две царские золотые пятерки, последнее достояние, хранимое со времен инженерства Николая Макарыча на егорьевской фабрике Хлудовых. Он имел странную привычку: брать расчет исключительно золотом, и ради ценного механика фабричный кассир ходил в банк и менял бумажки на золотые червонцы и пятерки.
Часть золота неумолимо и беспощадно пропивалась, часть шла на жизнь семьи, а кое-что и припрятывалось тем же Николаем Макарычем на черный день. Мария-то Дмитриевна, судя по всему, особо из себя хозяйственной да рачительной не была – не так ее воспитали, не готовили дочку к житейским невзгодам. Хотя, конечно, и на швейной машинке «Зингер» она шила, и стряпала, и стирала, и за детьми ходила – ну, впрочем, этому во всех семьях женщины были обучены, независимо от достатка, будь ты хоть миллионщик, хоть протоиерей.
Помнится, бабушка любила рассказывать, как приходил Николай Макарыч с фабрики после получки – азартно-деловитый, с огоньком в голубых своих глазах.
– Ну что, Маша, – обращался он к супруге. – Надо много чего купить, как тебе кажется? Деткам обновку, например – пальтишки, сапожки, платьица…
– Ой, да ладно тебе, Коль, они вполне еще в старом походят, у них вся одежонка хорошая да крепкая! Давай в другой раз, неохота никуда идти, я вот к твоему приходу самовар согрела, чайку попьем с баранками.
– Правда, Маш? Не надо ничего детям? Ну ладно, как скажешь. Стало быть, я эти деньги пропью, Машуль.
И – как «закурит» инда на неделю! С фабрики приходят конторские, совестят Николая Макарыча осторожно, чтоб ненароком не рассердить, всё тянут на работу:
– Пойдем, Николай Макарыч, пойдем, милый… Вот выпей косушку, и пойдем, мы захватили с собой для тебя…
– Не хочу косушку! Штоф подавай! – кобенится похмельный инженер.
– Будет, будет тебе штоф, только пойдем, мил человек… Никак без тебя не спапашимся. Котел треснул, выручай! Клепать надо, цех стоит…
При таких словах вмиг посуровеет изможденный запоем лик инженера, махнет он услужливо поднесенную косушку, и взгляд из бараньего становится осмысленным, ясным:
– За ночь сделаю. Только людей сам подберу себе в товарищи. И чтоб расчет всем – завтра же, золотом, да вдвое против обыденного.
– Да уж знаем, знаем, Николай свет-Макарыч! Пойдем, а? Прощевайте, Мария Дмитриевна!
«Придет наутро усталый, глаза красные, посадит меня и еще кого-нито из нас на колени, водкой от него пахнет и машинным маслом, гарью да потом, – вспоминает бабушка. – Ладошку разожмет у меня перед носом – а там кругляшки желтые, и царева голова на них. Золото. Вот почему говорили все, что у отца моего – руки золотые, это я так тогда думала».
Знать, на черный день откладывались и золингеновские инструменты: ножницы по металлу, долота, клещи, маленькая пила, разновеликие молотки… Не иначе как Николай Макарыч готовился в случае чего и послесарить, и постолярничать ради пропитанья семьи. Не только водку пить умел этот весельчак неунывающий.
Все это бесценное добро – каленый, иссиня-черный инструмент, отливающий тускло и солидно своей породистостью, да с мелкой-мелкой гравировкой «Solingen» – я тоже обрел в чулане, уже будучи школьником.
