…И вот под Новый год – тот, что с 1969-го на 1970-й – папа извлек из недр этого сладковато-затхлого чулана сей достославный, достохвальный самовар с медалями. А как же? Надо ведь такую великую семейную реликвию по назначению использовать, да и порассказать друзьям московским будет что, когда мы в столицу наконец переберемся.
Отыскал папа в изъеденном жучками шкафу и гарднеровские чашки с земляникой, и заварочный чайничек такой же, и сахарницу, и молочник с масленкой, вареничницу… Должна же у заслуженного самовара-медалиста быть приличествующая компания.
Появление самовара в «передней избе» четко совпало в моей памяти с разговорами взрослых, которые обсуждали нечто очень важное и диковинное: «Перепись населения, это ж надо, а?!»
– Что такое перепись населения? – приставал я к маме-папе.
– Это, Саша, когда всех людей считают, чтобы узнать, сколько их живет на свете, – отвечали мама-папа.
И я сразу вспоминал недавно прочитанную мной самостоятельно сказку про то, как Козленок считал до десяти, как его чуть не утопили за это в озере другие животные, потому что – «Он нас посчитал!»
А тетеньке, которая постучала к нам в окошко и записала в большой журнал всех нас поименно, вовсе не было страшно, что мы утопим ее за это. Или причиним какое-нибудь другое зло. И тетенька, между прочим, считала не до десяти, как Козленок, а страшно сказать, до скольких! А мама с папой шутили с ней, и тетенька смеялась радостно.
– Нас двести пятьдесят миллионов, вот сколько! – сказала мама победительно. – По радио сказали, когда вы еще спали, ребята.
Самовар с тех пор так и остался стоять на столе в «зале» – большой комнате, которую бабушка величала то «горницей», то «передней избой». Простоял он всю зиму и весну 70-го, а ближе к лету папа отнес его в сарай, где была устроена «дача». Здесь гостей потчевали не только вином, но и чайком из самовара. Наверное, для ветхозаветного Егорьевска полувековой давности это было нечто особенное: сарай с магнитофоном и Высоцким, «Черные глаза» и – «царский» самовар…
Гости любили сидеть у нас «на даче».
А в Мексике (я то и дело слышал это «сик-сик») шел чемпионат мира по футболу. Мама и папа в разговорах упоминали загадочные, порой смешные, не наши имена: «Пеле», «Ривелино»…
Помню, усаживаясь смотреть очередной матч, папа говорил маме с предвкушением: «Я – за чехов!» И мама покорно, уныло вздыхала в ответ: «Ну а я – за румынов». Папа за румынов болеть не хотел, он в конце войны, весной сорок пятого, был ранен в Румынии, а теперь эти самые румыны не хотели с нами водиться так, как предлагали водиться мы. Чехи тоже совсем недавно не хотели, но «с ними мы сладили» – так говорил папа.
После какой-то игры, особенно увлекательной и, кажется, решающей, мама сказала мне:
– Ну, всё. Теперь, Саша, ты увидишь такой футбол только через четыре года. Когда закончишь третий класс.
Для меня это было все равно, что через сто лет. Или даже – тысячу. Это было непредставимое для моего детского умишка расстояние во времени.
Кажется, в разгар июля это случилось: фронтовые друзья устроили папу в газету «Лесная промышленность», и из Егорьевска, который папа называл небрежно – «Сто первый километр», родители вместе с Катей переехали поближе к Москве, в пригородный райцентр, где им дали крохотную угловую однушку.
Папе простительно было так отзываться о Егорьевске, никто его не укорял, ведь это мама моя родилась и выросла тут, в этой избе, а он был родом издалека, из города Осы, что под Пермью, а мама его старенькая доживала свой век в Кривом Роге, на Украине. Это сказочное название города – Кривой Рог – я слышал постоянно, папа все собирался, да никак не мог собраться навестить свою больную маму, скучал… Он нет-нет да и затевал с мамой разговоры о том, какие гостинцы надо бы отвезти в Кривой Рог:
– Колбасу? Да это просто курам на смех, мамуля сама такую колбасу делает, язык проглотишь… И фруктов ей не надо, у нее в саду абрикосы, яблоки, орехи. Что везти-то, а, Танюша? Чем я их там удивлю, маму и сестренку Нюру? Впору самому оттуда везти сало да варенье…
– Ну, не знаю, – втягивалась в игру мама: она понимала, что не скоро еще папа на самом деле поедет в Кривой Рог, денег нет на такую поездку.
Папа хмурился:
– Остается только икры ей черной отвезти, вот уж этого в Кривом Роге точно нет. Килограммовую банку и куплю, пожалуй, в «Океане» на улице Горького. Там раньше она всегда была, икра черная, при Хрущеве, помнишь, Таня, когда мы учились с тобой, покупали со стипендии полста грамм из бочки на развес?
– Ну ты отчудил, отец! Это ж сорок рублей за кило… Вдвое больше, чем купейные билеты в Кривой Рог, да в оба конца, туда и обратно.
– Да, дорого… И слышал я, не купишь сейчас просто так, с улицы, черную икру, – размышлял вслух папа.
А еще я как-то услышал от взрослых такое: «Хотят согнуть в бараний рог», они обсуждали какие-то интриги на маминой работе… И с тех пор смешались в моем сознании эти рога – кривой да гнутый, стал я путать их. Подражая взрослым, грозил тем, кто был слабее меня: «Я тебя согну
