Папа говорил о Егорьевске, что это – сто первый километр, и он тут – словно в ссылке сталинской. Я, конечно, спрашивал: а что это за километр такой несчастливый? Мне отвечали, что это означает – далеко от Москвы. Позже я узнал от бабушки, что Егорьевск наш и взаправду был местом ссылки, еще со сталинских времен – тем самым сто первым километром, на который (или за который?) отправляли на жительство недавних тюремных сидельцев. Людей этих обычно сторонились, они мало с кем водились из обыкновенных жителей города. Ссыльные были с виду тоже обычные, не пьяней и не трезвей других, но говорили про них, что это отчаянные, бесшабашные мужики, которым нечего терять в этой жизни. Чуть что – хватались за кирпич, за разводной ключ, а то и за нож. По тяжким преступлениям Егорьевск прочно держал первое место в области, а по религиозности населения – второе, после Загорска с его семинарией и действующей Троице-Сергиевой лаврой. Эти «секретные данные» сообщали маме на бюро горкома партии, а мама потом пробалтывалась нам.
В общем, сбылась папина мечта: вместе с мамой и Катей уехал он «почти в Москву», распрощался с надоевшим ему сто первым километром, с Егорьевском нашим. Дом сразу притих, заскучал вместе со мной. Тоска от разлуки, от пустоты и ожидавшего меня вечного, как мне казалось, одиночества придавила меня. Хорошо, что случилось все это хоть и дождливым, но все-таки – летом, а не совсем уж унылой осенью. Больше всего, конечно, скучал я по сестренке, с которой мы взахлеб обсуждали прочитанные сказки, придумывали для них другие концовки или продолжения.
Пока мы были вместе, я иногда отвешивал ей пинка или дразнился, но как только ее не стало рядышком… Мне говорили папа и мама, что привязанность моя к сестренке Кате ненастоящая, а игрушечная. А есть любовь настоящая. Как, например, бывает настоящий пистолет и игрушечный. Я так понимал, что настоящая любовь – это любовь из сказок, вроде того, как принц влюбился в принцессу или Золушку или царевич влюбился в Василису Премудрую. И сказочная эта любовь всегда была взаимной.
Сестра Катя мечтала или делала вид, что мечтает о принце, а мне все эти Золушки и принцессы никогда не нравились. Мне всю жизнь, как я думал, будет достаточным изо всех-всех женщин водиться с одной только сестрой Катей. Когда я высказал эти соображения маме и папе, то почему-то не встретил одобрения с их стороны. «Не говори ерунды», – отмахнулась мама. А папа стал шутить: «Саня, на земле столько девочек хороших… Ну что тебе Катя? Все Катя да Катя. Найдешь что-то новенькое, а с Катей вы скоро друг другу надоедите».
Катя на полном серьезе называла себя женщиной. Как-то по весне (еще снег лежал) мы пошли все вместе на редкую семейную прогулку, нас с сестренкой одели во «всесоюзные» детские коричневые шубки из цигейки, повязали на голову платочки и сверху напялили шаровидные коричневые цигейковые шапки. Еще и шарфами поверх ворота повязали. Мы не шли, а будто катились в своих валеночках, словно мохнатые шарики – так, наверное, казалось со стороны.
Катя почему-то отстала, засмотрелась, как мальчишки съезжают на санках с горки. Один вдруг окликнул ее: «Эй, пацан! Чего стоишь? Иди к нам». Катя молча смотрела на него, от тугого узла под подбородком ее щеки и губы смешно выпятились. Мальчишка не унимался: «Пацан! Иди с горки кататься!»
Наконец Катя громко изрекла: «Я не пацан. Я – женщина!» И быстренько посеменила к нам.
Я не находил ничего смешного в этом ответе. Ну да, конечно, Катя – женщина. Это я – пацан. И то – совсем маленький. Настоящим пацаном я стану только в школе. А потом, когда вырасту совсем большим, буду Саном Санычем.
Я думал, что пацан – это
А мама с папой хохотали над Катей и все повторяли и повторяли новые для меня и сестренки слова: «Колоссально!», «Потрясающе!» И пересказывали всем гостям с великой гордостью тот эпизод возле снежной горки. «Повтори, повтори для Олимпиады Васильевны, Катюша!» Катя выкрикивала задорно: «Я женщина!» – и, зардевшись от смущения, утыкалась лицом в мамину юбку.
Глядя на нашу неразлучность с Катей, бабушка говорила мне:
– Вот вырастешь ты, Санёга, встретишь свою зазнобу и будешь с ней одной на всю жизнь. Запомни: что у людей бывает, то и нас не минует.
– А зазноба эта – она красивая будет? – спрашивал я.
– Красивая, конечно, – отвечала бабушка уверенно. – Сейчас некрасивых нет, все красивые. Это раньше были рябые да кривые, когда оспа ходила. А теперь оспы нет и рябых нет.
– Рябые – это от оспы, да, бабушка?
– Да, Сашуля, от оспы.
– А кривые от чего?
– От того, что каждый день печку топили, да сызмальства, вот и попадет, случалось, мальцу искра в глаз, и готово дело – окривел, – говорила бабушка, словно о самом что ни на есть обычном пустяке, словно о царапине какой-то.
