– Старшему – два ружья, а младшему брату – одно, верно? – высказывал я предположение.
– А, нечестно! – встревал Ленька, который, конечно, уже знал отгадку. – Должно быть поровну!
Пашка, бывало, потомит меня для порядка, потом разъясняет:
– Их не двое, а трое было на самом деле, я же сказал: шли по улице два брата и Толька! Так что каждому из троих – по ружью. Все честно и поровну.
Я восхищался: «Ух ты! Надо запомнить!» А Пашка продолжал:
– Слушай. Шли две девчонки и нашли три рубля. Как им поделить их поровну?
– Опять там кто-то с ними был еще, так, что ли? – робко говорил я.
Пашка чутьем чувствовал, что пора меня поощрить:
– Верно, угадал. Их трое было, молодец, Саня. Они ведь шли вместе «с Лушей»! Луша с ними была, третья девочка.
И мы втроем бежали тайком от взрослых на песчаные карьеры. Узнают – уши точно надерут, потому что на дне карьеров были прудики, и в одном из этих прудиков недавно утонул мальчик, он пошел купаться, не спросясь взрослых. Вот и утонул. А еще, тоже недавно, в таком вот прудике нашли вора Варсонофьева, которому Гриня Беденко, сосед наш через дом, разрезал живот и набил камнями, чтобы мертвец не всплыл. Но все равно утопленника нашли, а Гриню посадили на пятнадцать лет.
В песке на карьерах мы находили желтые, острые камни, слегка прозрачные. Мы называли такой камень – сверкач, потому что, если в темноте чиркнуть один сверкач об другой, брызгали голубые искры.
А самой вожделенной находкой в песке был для любого из нас «чертов палец» – шершавый, серый или черный камень, по форме действительно здорово смахивающий на палец – вытянутый, словно маленькое каменное круглое бревнышко.
За чертов палец можно было выменять несколько значков, а за сверкач – пару строительных патронов, которые мы собирали на стройке в микрорайоне. Попадались часто и патроны целые, не отстрелянные.
Мы плавили на костерке свинец и отливали в глиняных «лепешках» с выдавленным в них фигурным углублением тяжеленные бесформенные пистолеты, уродливые медали, широкие и толстые кресты с ушком для ношения – Пашка потом таскал такой на груди. Руки мои были черными от свинца. Мы жгли пенопласт, он испускал черный, едкий дым. А еще мы жарили черный хлеб на палочках над костром и потом поедали обгорелые горбушки.
Пашка раздобыл где-то градусник, расколол его и слил ртуть в пластмассовую колбочку из-под фотопленки. Я принес двухкопеечную монету, Пашка обмакнул ее в ртуть, и монета стала десятикопеечной – конечно, лишь с той стороны, где герб. Пока ртуть не улетучилась, мы все втроем помчались на Советскую, к магазину, возле которого пожилая продавщица торговала мороженым. Пашка послал вперед Леньку, сам вместе со мной смотрел издалека на то, как Ленька небрежно подсунул продавщице монетку гербом вверх, она, не глядя, смахнула ее в блюдце и выдала Леньке пачку мороженого за девять копеек, да еще и копейку сдачи. Мы делили это мороженое, как боевой трофей, радовались своей удаче, а кончики пальцев у нас сверкали ртутью.
Я бежал похвастать перед бабушкой, как мы обманули продавщицу и почти бесплатно (за одну копейку) съели мороженое. Бабушка не хвалила меня и не ругала, она лишь качала головой, восхищенная нашим знанием всяких премудростей да хитростей.
А я кидал копейку, полученную на сдачу с моей двухкопеечной монеты, в копилку. Дело в том, что в тот год я всерьез начал двигаться к своей мечте – покупке серой «Волги». Бабушка отдала мне под копилку гипсовую пепельницу, которую мама с папой всегда ставили перед Олимпиадой Васильевной. Это была чудесная копилка, пропахшая вкусным запахом окурков: две черно-коричневые собаки, а между ними – кадка. Я пропилил прорезь в голове одной собаки и опускал в нутро мелкие монеты, которые находил в магазинах и на улице. «Какой ты глазастый! – хвалила меня бабушка всякий раз. – Вот бы мне хоть копеечку какую найти».
А просто я росточком был намного ближе к земле, вот в чем дело. Бабушка потом сообразила. И, помимо желанных копеечек, я в полной мере «наелся» глазами окурков, плевков, запекшихся лужиц крови на месте недавних пьяных драк. Так что напрасно бабушка нахваливала мой ростик и зрение, с великой радостью стал бы я повыше да подальше от земли с ее «знаками жизни».
Копилка моя стояла на полу за комодом в детской комнате. У бабушки тоже была здесь копилка – в больших часах, которые стояли на комоде, купленном в 1917 году среди прочей мебели у собиравшихся драпать из России англичан. Комод был весь резной и изъеденный жуком, трухлявый. На нем-то и красовались приземистые деревянные часы, предмет бабушкиных постоянных переживаний: а ну как сломаются, ну как лопнет какая-нибудь пружина? Где «нонче» найти такого старого мастера, чтобы смог починить? А? Да еще бой. Где еще вы услышите такой бой, да каждые полчаса: динн-данн! А уж если двенадцать-то раз – как душа поет, как радуется!
Так говорила бабушка.
