Когда спустя много лет бой все-таки «крякнул» и бабушка осталась без этого «динн-данн», такого привычного, незаменимого аккомпанемента своего бытия, она переживала утрату столь сильно, что лицо ее в какой-то момент стало серым, каким-то прозрачным… «Ах, как стало плохо, – плакала бабушка. – Я, бывалоча, лежу по ночам, не сплю, удары считаю… Вот один раз пробило, я и думаю: это что, полпервого? или час ночи? или полвторого? Вот и интересно становится, лежишь и ждешь следующего боя».
Сзади у часов была дверца, запиравшаяся на замочек: там лежали фигурные ключи для завода, стрелок и боя. Три разных ключа, об унификации старинные мастера не заботились. Заводились часы раз в две недели, и для бабушки это был торжественный момент. Всегда – в одно и то же время, по субботам через одну, после всенощной, когда в доме зажигались лампадки перед иконами. Тогда бабушка отпирала заветную дверцу на «спине» у часов, заботливо подводила стрелки, сверяясь с началом семичасовых известий по радио, закручивала пружины «бой» и «ход».
Утроба этих часов служила бабушке еще и тайничком. Ну, не тайничком, конечно, – от кого таить-то, от меня, что ли? – а скорее складом денежек: пятаков и копеек. Копейки – для нищей братии, что обильно заполняла церковную паперть по воскресеньям. А пятаки бабушка заранее готовила для метро – на тот день, когда мы поедем к папе, маме и сестренке Кате. Чтоб не мыкаться в метро, да и кто их знает, эти автоматы разменные, вдруг там что-нибудь сломается, съест еще, не дай Бог, гривенник аль пятиалтынный…
Помню, копейки у бабушки расходились быстро, не задерживались, особенно – на Пасху, когда мы с ней обязательно ходили на кладбище. За несколько кварталов до кладбища в этот солнечный день выстраивались вдоль Владимирской улицы нищие, сотни людей просили милостыню, это был спорт какой-то среди обывателей, и почти каждому бабушка клала в ладошку копейку.
А вот пятаки-лепехи постепенно забивали все свободное под механизмом пространство. Потому что ездили мы «к своим» от силы раз в полгода. И бабушка время от времени выгружала пятаки из часов горстями, несла их в магазин.
Бабушка опять сидит напротив окна и, нажимая на широкую, витую чугунную педаль, строчит с чириканьем на машинке «Зингер» 1906 года выпуска («Она, Санёга, в один год со мной тута появилась»). Я уже знал непреложно, что есть только один Зингер – это вратарь «Спартака» (а название команды – от слова «спорт» и лишь по недоразумению или неграмотности пишется через «а», хотя должно писаться не «Спартак», а «Спортак»). И я ничуть не удивлялся тому, что этот Зингер, помимо того что здорово умеет отбивать шайбы, хотя, конечно, и пропускает иногда, так он еще и швейную машинку изобрел. А что? Вон, дедушка Ленин изобрел электрическую лампочку, про то все знают, что мы каждый день у себя дома зажигаем лампочку Ильича. А еще он прогнал царя и помещиков. Одно другому не мешает…
В тот год я постоянно слышал по радио: «Сто лет со дня рождения Владимира Ильича Ленина» или – «великого Ленина» (если говорили с именем-отчеством, то почему-то слово «великий» не добавляли). Я заучил это напоминание наизусть и звонко, с выражением выпаливал его перед бабушкой и соседями, часто просил у бабушки: «Дай подержать!» – и разглядывал огромный, новенький тяжелый рубль с гладким профилем-обрубком, словно у Ленина отрубили голову. Я примерял этот рубль к прорези в голове собаки-копилки – нет, не пролезет, когда я найду его где-нибудь! – и возвращал тяжеленькую «чушку» бабушке.
Да, видать, они хорошо учились в школе, вратарь Зингер и дедушка Ленин, поэтому они все умеют. Меня тоже в школе будут учить всему-всему, а я буду учиться на пятерки и буду все уметь.
А еще в тот год я выучился без запинки, громко выкрикивать: «Вээлкаэсэм!», подражая диктору в бабушкином радио. «Съест вээлкаэсэм, съест вээлкаэсэм», – говорилось часто в последних известиях, которые никак не становились последними.
На своем «Зингере» бабушка обшивала трусами всех мужиков по соседству – бесплатно, только материю свою принеси. Чинила штаны. И теперь, ворча про стиляг («Развелось стиляг, инда целая прорва!»), она покорно вставляла клинья, расклёшивая брюки соседского Пашки.
– Даром что одиннадцать годков только, а уже вымахал чуть ли не под притолоку,
И некое смутное одобрение слышалось в ее голосе, и мечты о том времени, когда ее Сашуля тоже станет форсить и головы девкам морочить.
Ох уж эти таинственные, запретные стиляги и битлы, про которых я слышал от бабушки столько недобрых, прямо-таки злых, словес! «Напьются и по улице идут, горло дерут: “А-а, а-а!” Ну что это такое? Бознать что, оторви да брось. А вот раньше-то взял бы отец розги, да так бы всыпал, чтобы аж кровь
