На сто первой версте полностью

Бабушкина мама прятала золотые червонцы и пятерки в подполе, между печными столбами, но иногда не выдерживала и спускалась вниз, доставала монетку-другую… Шли с бабушкой, тогда еще тридцатилетней безмужней конторской служащей, в «Торгсин».

– Так хотелось посолоница-то, думали, может, больше и не увидим этого залома. И почти он был не соленый, а малосольный, а везли этот залом из-под Астрахани. А в войну, когда опять голод был, за городом энкавэдэ на всех дорогах стояло, не выпускали никого идти по деревням и менять на хлеб и картошку свои последние колечки золотые. Я тоже ходила, но не попалась. Знали пути окольные. Ночью в мороз, когда энкавэдэшники уходили греться со своих постов, шли с деревянными санками, которые сейчас в сарайке стоят.

Еще у бабушки было много красивой посуды, купленной летом 1917-го ее матерью и отцом у того сообразительного английского инженера. А теперь, в год столетия со дня рождения Ленина, мебель и посуду распродавали евреи.

Помню, я стоял в очереди за своим литром молока, и впереди меня стоял низенький сутулый человек в плаще и шляпе, лицо его было бледно-серым, а глаза такие, будто он давно не спал. Люди в очереди старались отстраниться от него, не прикасаться. А когда подошла его очередь, продавщица закричала на весь магазин:

– В Изралии своей будешь себе молоко покупать! Мало мы вас кормили, иждивенцев! У меня людям молока не хватает! Иди отсюда, не суй мне свои деньги, все равно тебе не продам!

Кто-то в очереди засмеялся, а молодой парень, державший за руку маленькую девочку, сказал весело:

– Иди в церковь, мойша, поставь свечку, может, тебе Бог подаст!

И мужчина с бледно-серым лицом покорно ушел. Я смутно догадывался тогда, что он из той семьи, которая не хочет жить у нас в Егорьевске, а хочет уехать в Израиль.

На исходе лета бабушку позвали играть в лото к тете Маше Плясухе. Я еще спросил тогда:

– А почему она Плясуха, бабушка?

– Потому что по молодости, при царе, плясать любила, лучше всех во всем городе плясала, к ней сватались постоянно, да какие видные женихи – купцы да комиссары, а она всем от ворот поворот, вот и осталась на старости лет одна. У меня хоть ты теперь есть.

Без бабушки в лото играть на нашей улице не могли – только у нее были старинные карточки из атласного картона, деревянные бочоночки с нарисованными чернильным карандашом цифрами, железная коробка из-под нэпманского мыла «ТэЖэ» с войлочными фишками. Моя ладонь и по сей день помнит пригоршню этих маленьких шершавых квадратиков…

Бабушка брала меня с собой. «Ты поглазастей и соображаешь пошустрей, будешь за меня катермы закрывать», – говорила бабушка.

В проходном дворе двухэтажного дома напротив, где в нижнем кирпичном помещении обитала тетя Маша Плясуха, было развешано белье на веревках, посредине стоял вкопанный в землю дощатый стол. Все пришли со своими стульями – дядя Витя, тетя Даша с дядей Митей, тетя Марина, дядя Миша и даже Пашка с Ленькой, у которых тоже, как и у всех, были деньги на игру. Когда мы выходили за ворота, бабушка крикнула в сторону тети-Раиного дома:

– Пошли в лото играть, Рая!

– Меня не зовут, играйте сами, – отбрехивалась тетя Рая. – Вон Витька мой сейчас вас всех без денег оставит.

Что правда, то правда: у дяди Вити хорошо получалось играть в лото.

Две карточки с цифрами стоили пять копеек, и можно было докупать карточки по две с половиной копейки за каждую следующую. А проигравшийся в пух и прах мог попытать счастья на одной карточке, купить ее на последние три копейки. Не раз видел я, как раскрасневшиеся соседки выходили из-за стола и шли домой за новыми деньгами взамен проигранных.

Ждали самого лучшего, на всю округу знаменитого «кричальщика» – Риголету, и он, конечно, заставлял честной народ подождать себя подольше, а когда наконец появился, стоя допил из горлышка початую бутылку вина, выкурил папироску и только после этого неспешно уселся за стол. За столом почти не видно становилось его округлого горба, он словно распрямлялся вместе с Риголетой, тоже чувствовал торжественность момента и предстоящий короткий триумф своего обладателя.

Риголета знал прозвища почти всех цифр на бочоночках, а может, даже и всех. Никто, кроме него, не помнил столько диковинных старинных терминов: «алтын», «бабка», «барабанные палочки», «кол дубовый», «семен семеныч», «молоденький», «дед», «уточки», что означало – 3, 80, 11, 1, 77, 17, 90, 22… Не говоря уж про общеизвестные «стульчики», «чертову дюжину» – 44 и 13. Иногда Риголета приговаривал к цифре:

– Сорок пять – баба ягодка опять! Десять – кого взбесит?

Коронкой Риголеты была цифра девятнадцать, которая на языке завзятых лотошников именовалась «горбатый», – Риголета не выкрикивал даже, а ревел раскатисто:

– Гор-р-рба-атый-й-о!

И вправду: если присмотреться, да с фантазией, то цифра 19 похожа на горбуна, идущего с палочкой.