Кроме одного только «горбатого», Риголета кричал свои «стульчики» и «семен семенычей» с такой бешеной скоростью, что за столом подымался недовольный гвалт, но тут кто-то, обычно – дядя Витя или дядя Миша, – перекрывал женский ропот своим надсадным голосом:
– Катерма! По одн-ой!
Это означало, что теперь Риголета будет доставать бочоночки неспешно, по одному, потому что кто-то из мужиков был уже на подходе к выигрышу – слово «катерма» сигнализировало всем, что игрок закрыл четыре цифры в ряду из пяти.
Я сидел у бабушки на коленях с зажатыми в кулачке мохнатыми фишками и быстро скользил глазами по атласным картам, отыскивая на них цифру, выкрикнутую Риголетой.
– Жиды! – вдруг объявил горбун.
– Ищи «тридцать три», Саша, – подсказала мне бабушка.
Потом, когда мы шли домой и я нес мешочек с лотошным набором, а бабушка – сорок с чем-то копеек выигрыша («Хорошо сходили, можно теперь, Сашулька, пойти и мороженого коктейля попить, а то и впрямь жарко, инда дых вон»), я спросил бабушку:
– А кто такие жиды, бабушка?
Мы уже заперли за собой калитку, шли по тропинке к крыльцу, но бабушка все равно принялась озираться по сторонам – не слышит ли кто?
– Жиды, Саша, – сказала она серьезно, тихо, – это евреи. Тоже люди, как мы, только они другие.
– А чем они другие?
– У них, Саша, кровь другая, – сказала бабушка, словно приговорила. – Они другого роду, чем мы. Но ты это слово никому не говори, жиды-то, а то, если рядом есть евреи, они могут на тебя обидеться. И запомни, что среди евреев очень много святых, которым мы в церкви молимся.
– Это с нимбом, да, бабушка?
– С нимбом, Саша, с нимбом.
Как-то мы играли в хоккей с резиновым маленьким мячиком на улице Ленинской (по ней очень редко ездили машины, там всегда играли дети, и шоферы грузовиков – а других машин почти что и не было – постепенно отучились сворачивать на Ленинскую: ну ее от греха).
Зашел спор – был гол или не было? – и какой-то мальчик принялся кричать на Левку Моисеева из дома неподалеку, на Советской:
– Да что ты вообще видел, очкарик!
– Я все видел! – стоял на своем Левка. – Не было гола!
– Иди отсюда, жид пархатый! Мне папа и мама сказали, чтобы с тобой не водиться!
И Левка заплакал и ушел, а я был в растерянности: раз уж взрослые сказали, то, может, и мне с ним водиться не надо?
Я рассказал обо всем бабушке, она хмыкнула:
– Надо же такое придумать, пархатый какой-то… Это родители научили, знамо дело, не сам же мальчик дотумкал. Ты на всякий случай держись подальше от этого Левки и особенно ему ничего про нас не говори. Мало ли что. А маму его я знаю, она медсестра в поликлинике. Хорошая. Уважительная.
А вскорости мы с Моисеевым повстречались в детском садике, в подготовительной группе, и он стал моим единственным другом среди всех тамошних дошколят.
– Господи помилуй! Не может быть!
Бабушка смотрела в окно и крестилась, я подскочил, завопил радостно:
– Папа приехал!
Папа ввалился грузно в нашу избу, затихшую и присмиревшую после отъезда родителей и сестренки Кати, принялся разгружать свой объемистый кожаный портфель. Копченая колбаса, копченый язык, копченая рыба. Все копченое, на радость бабушке, потому что в Егорьевске ничего копченого было не сыскать.
– Я, Оля, в командировку, на мебельную вашу фабрику, – говорил папа с непривычным каким-то теплом. – Первая моя командировка от «Лесной промышленности», и сразу – к вам!
– Это как же так? – любопытствовала бабушка.
– Да так, сам напросился.
Папа даже не выпил чаю, пошел сразу на фабрику, к директору.
А ближе к вечеру за нашим окном требовательно забибикал какой-то самосвал. Я посмотрел в окно. Из кабины выпростался папа, неловко спрыгнул на обочину, сказал что-то шоферу, и тот стал сдавать задом на тропинку перед нашим домом.
– Батюшки! Это что ж такое! – причитала бабушка.
А потом вместе с папой отворяла тяжеленные, много лет ни разу не потревоженные ворота, они раскрывались со скрежетом, и я боялся, что створка рухнет и убьет кого-то – либо папу, либо бабушку.
Самосвал с оглушительным звоном вывалил в проем нежно-розовые, пахнущие свежими спилами фигурные бруски. Целая гора посреди двора, три зимы топить можно! Это были буковые обрезки с мебельной фабрики. Папа только что договорился с директором, и тот отдал нам целую машину отходов производства – за просто так.
– Самые лучшие в мире дрова, лучше дуба, – говорил папа с важным видом – вот, мол, дескать, какой я большой человек, как меня уважает начальство егорьевское.
Самосвал газанул напоследок и уехал, папа ушел в дом, чтобы срочно, пока не забыл, переписать начисто свои каракули, сделанные во время интервью с директором фабрики. А бабушка, не на шутку тревожась, тут же начала перетаскивать буковые обрезки в сарай – охапками, да всё бегом, как обычно, уж по-другому никак нельзя. Ворота наши отворялись вовнутрь двора, закрыть их мешала высоченная буковая куча.
– Скорей-скорей, а то растощут всё за ночь, – приговаривала бабушка.
И никаких чрезмерных опасений тут не было – и впрямь растащили бы, как Бог свят.
