– Коренная деревня, Саня, исконная, – говорит дядя Вася, отплевываясь от мошкары.
За опушкой – серые избы, колодезный журавль. Рядом с ним стоит высохший высокий дед, смотрит из-под ладони, будто давно поджидал нас. Он сам – как журавль, такой же тощий, серый и пожухлый от времени, в картузе старинном, в пиджачке всепогодном да рубахе застиранной. Бороденка седая аж до желтизны, свисает двумя долгими клочьями.
– Здорово, дед Захар! – кричит ему дядя Вася издали.
Тот не шелохнется, молча глядит на нас. Подходим. Неожиданно для меня дядя Вася неспешно крестится куда-то в сторону березовой рощицы.
– Ты не помер еще? – кричит дядя Вася в самое ухо старика.
– Живу помаленьку, – отвечает дедок безо всякой обиды.
А вот папа мой обиделся бы, и бабушка – тоже, наверно.
– Признал меня? – спрашивает дядя Вася. – Ты ж меня просватал в сорок пятом!
– Можа, и так, – виновато говорит дед Захар, моргает от смущения: мол, прости, мил человек, не припомню…
Дядя Вася протягивает Журавлю папиросу, оба закуривают, садятся на колодезную приступку. (Это я про себя так деда прозвал – Журавль.)
Мне очень хочется попить воды из колодца, но я стесняюсь попросить почерпнуть мне ведерко. Они заняты неспешным разговором. Журавль ни с того ни с сего вспоминает барина, как тот хотел построить в деревне электростанцию, да революция помешала.
– Эх ты, дед Захар! – с попреком говорит ему дядя Вася. – Барина помнишь, а как меня после войны просватал да в город с глаз долой сбагрил – про это забыл.
– Знать, помирать пора, – смиренно отвечает Журавль. – Все уж померли, один я остался из стариков-то.
– А бабка Авдотья на том краю?
– Померла Авдотья.
– Ну что ж… Пойду и я на погост, своим поклонюсь.
Мы идем в ту самую рощу, на которую крестился дядя Вася. Оказывается, там деревенское кладбище, которое дядя Вася почему-то называет погостом. Ну, выходит, что упокойники собрались здесь просто погостить… Недолго.
Ноги заплетаются в густой, высокой траве, дядя Вася кряхтит недовольно. Вот и три креста покосившихся, с «домиком» наверху – две дощечки набиты уголком, будто крыша. Дядя Вася снова крестится, не обращая на меня никакого внимания. Могилы заросли пасынками березы – все усеяно прутиками с редкими листочками.
– Прибраться бы тут, если по-хорошему, да нету времени. Надо дотемна воротиться.
Дед Захар ждет нас у колодца:
– Зашли бы в избу-то, молока выпили.
– Нету времени, – снова повторяет дядя Вася.
Случайно опускает глаза в мою сторону и видит мой жалобный взгляд.
– Ладно, дед Захар, угощай нас молоком своим. Козье или коровье?
– Коровье, откуда козы… Давно уж нету тех коз.
Изба у деда – из толщенных серых бревен, вид у них – будто они каменные. В сенях – мигом продрогнешь, на улице и то теплей. Пол из таких широких досок, что ясно: деревья пилили вековые. Доски гладкие, белесые.
– К Пасхе, что ль, скоблил? – кричит в ухо деду Захару дядя Вася. – С ножом на карачках ползал? Умаялся, поди, в одиночку?
– К Пасхе, – кивает старик. – Уж это в последний раз, не доживу я до новой Пасхи-то.
– Доживешь, – говорит дядя Вася с сомненьем.
Мы пьем молоко из алюминиевых кружек, и я начинаю понимать, почему настоящее молоко называют «цельным». Да-да, это молоко, что налил нам из глиняного кувшина дед Захар, – именно цельное, и никак иначе. А уж холодное – зубам больно.
И тут глоток застревает у меня в горле, я с болью пропихиваю молоко в живот. Мне вспомнилось, как бабушка говорила, когда я, озябнув морозной зимней ночью, залезал к ней под одеяло: «Ноги у тебя как у лягушки». – «Почему, бабушка?» – «Потому что у лягушки кровь холодная, ее, лягушку-то, испокон века в молоко опускают живьем, чтобы молоко было всегда холодным, не скисало».
Может, и дед Захар в свой кувшин лягушек пускает? Бр-р-р!
Я стесняюсь спросить об этом, просто больше не пью дедово молоко. Отказываюсь наотрез. Так уже было однажды, когда мы с бабушкой в какую-то субботу пришли «к нашим», а дома был только выпимший дядя Вася, тетя Нина куда-то ушла. Мне было очень страшно мыться, ведь я был голый и беззащитный. Хотя, помнится мне, дядя Вася встретил нас очень по-доброму и все кричал из кухни к нам в ванную – не холодна ли вода, не прибавить ли газу в колонке?
Потом я вышел в кухню первый, а бабушка осталась мыться, дядя Вася хлопотливо усадил меня за стол… Я видел, что ему очень стыдно из-за того, что он выпимши. «Попей чайку после бани, Саша», – уговаривал он меня. Я и взаправду очень хотел чая, и дядя Вася поставил передо мною граненый стакан… И я увидел на донышке стакана следы от вина. Дядя Вася налил заварки, потом кипятку, а я не хотел пить этот чай, вмиг ставший поганым, хныкал, говорил, что мне расхотелось… Мне было очень противно. Я не хотел обижать дядю Васю, он был добрым и хорошим, но я не мог заставить себя пить чай из того самого стакана, из которого дядя Вася перед этим пил вино.
