– Ну да, а что такого? – ничуть не удивилась бабушка. – Раньше так оно и было: как старики скажут, за того девки и выходили. И парней тоже просватывали. И жили молодые потом хорошо, дружно, не то что сейчас – чуть чего, сразу развод. Не по-людски это, Санька. Старших надо слушать, и все будет хорошо. Старые люди плохого не скажут. А то говорят молодые: мы свое счастье сами найти хотим! Эх, Санька, послушай бабушку: которые за счастьем-то гонятся, те вместе долго не живут. Гнаться не за счастьем надо, а за уваженьем, за миром в семье и достатком. Тогда прочная жизнь будет.
Потом бабушка обстоятельно распространялась на тему, что, дескать, «нынче девки не те, что прежде, стыд потеряли».
– Раньше все девки были честными, редко если какая-то нечестная попадалась, – говорила бабушка.
– Честными, как тетя Нина?
– Ну да…
Спохватилась:
– Постой, это Вася тебе сказал? Гм… Правильно сказал. Жениться надо только на честной, Санька.
А потом вдруг прибавляла, чуть помолчав:
– Но в жизни всякое бывает, Санька. Бывает, что честная – хуже хужего, а которую ославили на всю ивановскую, что она нечестная, – вот она-то и бывает лучше лучшего.
И было в этих простых словах о «честности-нечестности» потаенное что-то, о чем нельзя до конца выспрашивать.
Я и не выспрашивал. Я без того все правильно тогда чувствовал и угадывал, безо всяких взрослых толкований.
С годами это понимание куда-то подевалось, подменилось массой всевозможных познаний…
Ближе к осени нагрянула мама – навестить нас, «показаться на глаза», как говорила бабушка. Помню, мы загодя мели пол и чистили тарелки, ложки, вилки…
– А что ты, Саша, маме скажешь? – допытывалась бабушка. – Хорошо тебе со мной?
– Хорошо, – бурчал я себе под нос.
Да, мне всегда было очень жалко бабушку, я не хотел ее огорчать.
Наверное, это был сентябрь, когда внезапно возле нашей избы возникла мама – с сумками, конечно, а в них – гостинцы. Помимо колбасы и сыра, привезла она, специально для бабушки, круглый каравай московского хлеба, за который бабушка, по ее выражению, «замирала».
– Прямо как моя мамонька в печке пекла, – говорила бабушка, целовала каравай, и глаза ее увлажнялись, краснели. – Спасибо тебе, Таня, большое.
И мы все ели и ели бутерброды, пока бабушка не откидывалась назад и не заявляла решительно, что она – «не Байданиха».
– Я что, Байданиха, что ли? В меня столько не влезет.
Я спрашивал бабушку, кто такая Байданиха эта ненасытная, с которой невозможно соревноваться по части прожорливости. Оказывается, никакой такой Байданихи в Егорьевске не было никогда, а был до войны легендарный учитель музыкальной школы по фамилии Байдан – самый толстый егорьевский житель за всю историю. Учить свое чадо игре на баяне у Байдана было ух как почетно, ведь Байдан за один присест мог слопать столько, сколько целая артель работников, и до революции, в праздник какой-нибудь церковный, при стечении народном, в трактире напротив Александра Невского молодой, тогда всего лишь десятипудовый Байдан, не единожды выигрывал на спор – кто больше съест. Жил он перед смертью одиноко, лишь дочь его навещала, но дочь была нормальной, как все, так что Байданиха – это вымышленная обжора женского полу.
Байдан был первым, кто умер в войну от голода, и хоронил его весь Егорьевск. Уж такой был уважаемый человек.
– Гроб на телеге везли, не сумели на плечи поднять, боялись, что разъедется от тяжести гроб-то, – вспоминала бабушка. – А ведь он сильно похудел перед
Потом, конечно, много кто от голода умер, но личности эти были помельче, и в памяти людской их похороны не остались.
Мама, конечно, слыхала про этого почитаемого в народе человека, смутно помнила его похороны даже, ведь ей тогда уже три или четыре годика было. И мама не спрашивала, почему это бабушка «не Байданиха», а просто переставала потчевать ее сырами да колбасами, вкупе с вологодским маслом и твердосоленой горбушей.
– У Райки-то порося отъедается, – говорила бабушка с еле заметным осуждением. – Как думаешь, Таня, даст Райка хоть буженинки, а?
Мама начинала сердиться:
– Оль, ну с какой это стати, а? Ну почему она должна тебе что-то давать? Ты что, помогала ей поросенка откармливать?
Бабушка тушевалась от такого гневного маминого напора:
– Да как же, Таня… По-соседски…
– «По-сосе-е-едски»! – передразнивала ее мама. – Много больно вы ей по-соседски добра сделали…
Бабушка обиженно смотрела куда-то вверх и вдаль, моргала глазами.
– И вот тебе, Оля, десять рублей на Сашу, – продолжала мама, заминая тему о буженине.
Бабушка, конечно, отказывалась, говорила, что у нее на все про все хватает, но мама объявила с твердостью:
– Надо Сашу в детский садик отдавать. Нечего ему болтаться, а то в школе ему трудно будет. Пусть привыкает к коллективу.
(Я с тех пор возненавидел слово «коллектив»!)
– И научат там его читать и писать, – продолжала мама.
– Я и так умею читать и писать, я не хочу в детский сад! – хныкал я.
