– А главное! Не-почтенный господин Бабайко сумел поднятых не только к работе пристроить…
– Не такая и глупая мысль, даже удивительно, что лавочнику в голову пришла. – Обсыпая платье крошками, губернаторша сгрызла следующую сушку. И с сожалением добавила: – Жаль, Моранычи не позволят… Вот и задумаешься – может, и верно говорят, что некоторые Кровные… не все, конечно… вовсе не думают о пользе державы!
– Но и сдерживал их как-то, – закончил Митя. Вот каждый раз, как он сдерживается и не убивает, потом всенепременно жалеет! И он невзначай поинтересовался: – А кто говорит?
– Умные люди! – отрезала губернаторша и тоже проявила любопытство: – Как сдерживал?
– Ну-у… – Мысли не было ни единой. – Оградой, наверное… Как на кладбище.
– Это какая ж такая ограда? – не унималась губернаторша, а Митя мысленно взмолился, чтоб случилось хоть что-нибудь – что угодно! – и она оставила его в покое.
И тут же зарекся от подобных просьб раз и навсегда!
В нос ударил знакомый, омерзительно-притягательный аромат мертвых. Дыхание перехватило – казалось, легкие забило душной, колючей шерстью, Митя попытался вздохнуть… и согнулся от дикой боли. Он… кажется, он бежал – сквозь зыбкое черное марево перед глазами мелькали стены домов, а сзади слышался топот тяжелых лап. Горячее дыхание обожгло затылок, мостовая ринулась в лицо, и… Чудовищная, лютая боль полоснула спину, а в уши ударил торжествующий рев – и все померкло.
– Что с вами, юноша?
В лицо ему выплеснули что-то, и Митя очнулся, отчаянно хлопая глазами.
Кровавый туман медленно расползался – словно в залитом красным стекле протерли крохотное окошечко… Окошечко становилось больше, еще больше… И в него, тряся пухлыми щечками, заглянула губернаторша с пустой чашкой в руках.
– И давненько с вами эдакие приступы?
«С тех пор как в вашей треклятой губернии повадились людей средь бела дня на улицах убивать!»
Митя сморщился – в ушах звенело от пронзительного голоса губернаторши:
– Ничего… Для чахоточных наш климат много полезнее, не то что невская сырость…
– Сударыня, у чахоточных кровь горлом идет, а не носом! – Резким диссонансом в ее воркование ворвался голос Ингвара, и Митя уцепился за этот неприятный голос, как за жесткую, обдирающую ладони, но спасительную веревку.
– Я, юноша, всю жизнь болею, так что получше любых целителей в хворобах разбираюсь! Жениться советнику Меркулову надобно срочно, вот что! А то так можно и вовсе без наследника остаться!
– Право же, это так трогательно… что вы беспокоитесь… кто будет наследовать моему отцу. – Митя торопливо зажал нос платком – на белом льне тут же проступили кровавые пятна. – Прошу прощения… Я… покину вас ненадолго!
Митя поднялся. Шаг… Аккуратно, контролируя каждое движение. Вот когда обрадуешься светской выучке – держаться, не обращая внимания на неудобство, жару, холод, боль… Он светский человек, он будет… держаться! Еще шаг, второй, третий… Ровно, как по струне, Митя шел к дверям, чувствуя спиной немигающий взгляд губернаторши:
– М-да, не жилец! Женить, срочно Аркадия Валерьяновича женить…
Митя почти вывалился за дверь и, покачиваясь, как пьяный, ринулся к выходу.
– Митя! – воскликнул ему вслед испуганный девичий голос, но он не обернулся.
«Автоматон сломан!» – вспомнилось сквозь плывущую в голове муть, и вместо выхода во двор, к конюшням, он кинулся к парадному подъезду.
– Барич, вы… Да что ж такое… – Кажется, тетушкин Антипка попытался его остановить.
Митя снес его с дороги одним взмахом руки – сторожа впечатало в стену, Митя лишь мазнул по нему равнодушным взглядом. Пусть радуется, что не убил! Дверь… Тяжелая дубовая створка с грохотом распахнулась. Митя вывалился на парадное крыльцо и почувствовал, как губы его растягивает жуткая, ледяная улыбка.
– Что… Кто… – Дремлющий на козлах губернаторской коляски кучер вскинул голову, прищурился, пытаясь разглядеть, кто вдруг схватил его за полу. Глаза его расширились, и, истошно вереща, он скатился с козел. – А-а! Смертушка-а моя! Господи, поможи! – И он чуть ли не на четвереньках ринулся прочь.
Митя вскочил на козлы, подхватывая вожжи.
– Что вы делаете? – Коляска сзади дрогнула под тяжестью.
– Как всегда, лезете куда не приглашают, Ингвар? – Митя подобрал хлыст и длинно, с оттяжкой полоснул губернаторских лошадей.
Наверное, гнедую пару еще никто и никогда так не оскорблял. Кучер обычно лишь поглаживал лоснящиеся раскормленные бока вожжами, позволяя гнедым величественно выступать, а губернаторше еще величественнее поглядывать по сторонам, важно кивая в ответ на поклоны горожан. Эффект от первого в их лошадиной жизни удара хлыстом получился чрезвычайный. Сперва гнедые встали, будто на их пути вдруг выросла невидимая стена. А потом Митя шарахнул по ним хлыстом второй раз.
С диким ржанием, в котором слились возмущение, обида, негодование и ужас, гнедые вскинулись в оглоблях и со всех восьми копыт помчались через площадь, волоча коляску за собой.
– А-а-а! – Народ на площади с воплями кинулся врассыпную.
