Губернаторская коляска просвистела борт в борт с телегой – на мостовую посыпались золоченые финтифлюшки.
– А-а-а! – Толпа на площади распалась надвое, будто вспоротое ножом полотно, пропуская несущихся во весь опор лошадей.
– А-а-а-а! – Обезумевшая от страха баба слепо, не разбирая дороги, бежала прямиком по образовавшемуся проходу, а из лотка у нее на шее под копыта гнедым сыпались пирожки.
Митя стегнул кнутом, бабу отбросило в сторону, упряжка с грохотом промчалась по разлетевшемуся в щепы лотку. Позади осталось алое пятно размазанного по булыжникам варенья.
– Что вы дела… Зачем вы угнали коляску?! – завопил Ингвар.
– Автоматон сломался. – Митя жестко подтянул вожжи.
– И-го-го! – Губернаторская пара на полном скаку завернула за поворот. Коляску занесло, с размаху приложив об угол дома. Ингвар вцепился обеими руками в борта, болтаясь внутри, как одинокая горошина в мешке. Коляска мчалась к проспекту, подлетая над ямами.
– Вы… что… не по-ни-ма-ет-е… чем ваша выходка обернется для Аркад… Аркад…
Коляска вырвалась на проспект и заскакала по булыжникам мостовой.
– Отцу скоро будет не до моей… выходки! – не оборачиваясь, проорал Митя.
Удар! Телега с огурцами, мимо которой они пронеслись, встала поперек проспекта, тощая лохматая кобылка истошно ржала и билась в постромках. Крепенькие огурчики брызнули во все стороны, заскакали под ногами и колесами. Еще удар! Гнедые снесли строительные леса – грохнувшийся сверху маляр успел уцепиться за столб.
– Во имя Одина, что вы творите! – оглядываясь на учиненный разгром, вопил Ингвар.
«Один тут совершенно ни при чем!» – мелькнуло в голове у Мити. Уж он-то точно знал, кто из Великих Предков замешан.
Сверху донеслось судорожное трепыхание крыльев, коляска опять вздрогнула, а Ингвар заорал:
– Мара-а-а! Здесь мара! – И он вцепился в хлястик Митиного жилета. – У вас был нож! Дайте, дайте!
– Не дам, – буркнул Митя, локтем отпихивая Ингвара и крепче вцепляясь в вожжи.
– Почему? – вякнул Ингвар.
– Потому что это моя мара.
– Ваша? Ваша?
– Налево сворачивай, маровладелец, – заворачиваясь в крылья, хрипло буркнула рыжая тварь. – Там твой труп.
– Пока еще не мой, – прошипел Митя, заворачивая вконец обезумевших гнедых в проулок.
– Граммар-наци, – непонятно проскрипела мара, но уточнять Митя не стал – мало ли какие там у них, в мире потустороннем, словечки в ходу.
– Какой еще труп?! – заорал Ингвар.
Разогнавшаяся упряжка пронеслась впритирку к тумбе. Полуободранная афиша взвихрилась в воздухе, с размаху хлопнула по лицу, краем глаза Митя успел выхватить надпись: «Цирк-шапито» – и усмехнулся. Разгадка-то была так близка…
– Загр-р-рызенный, – проскрипела мара и наверняка оскалилась: уж очень выразительно дернулся за спиной Ингвар. – Теперь направо…
Разнеся походя прилавок с яблоками, Митя завернул упряжку – яблочная мякоть в брызги разлеталась под копытами…
– Оборотни снова кого-то загрызли? – завопил Ингвар.
– Почему если загрызли – так сразу оборотни? – возмутился Митя.
– Потому что я его видел! Младшего Потапенко! Когда мы приехали! Вы со Свенельдом в дом зашли, я снаружи остался! Он мимо проехал, в коляске, с девушкой! Я думал, это Лидия, а потом разглядел, что Фира из Модного дома!
– И не сказали?
– Чтоб полицмейстер наговорил мерзостей про бедную девушку? Хватит с нее оборотней!
Митя принялся выбирать вожжи, заставляя лошадей сбавить бег:
– С нее – хватит. Только теперь я точно знаю, что убийца – не оборотень. Уж он-то точно Фиру с Лидией бы не перепутал!
– При чем тут Лидия?
– Убить собирались барышню Шабельскую: швея – жертва слишком… незначительная.
– Приехали, – каркнула мара и взвилась прямиком из коляски, спиралью уходя вверх.
– Как вы можете? – выдохнул Ингвар.
– Да-да, я не должен называть убитую незначительной. Но что поделать, если так и есть?
– Я про мару… – вдруг смутился Ингвар. – Как вы ее не боитесь?
– Мне? Ее? Бояться? – искренне удивился Митя. – Знали бы вы, как она мне надоела.
Сзади громко икнули.
Гнедые остановились, мелко дрожа и роняя хлопья пены. Митя поднялся на козлах и замер, дыша тяжело и шумно, будто сам только что мчался под жалящими ударами хлыста. Он здесь был вчера, ранним утром, он отлично запомнил и эту улочку, и этот дом с чайной лавкой на первом этаже, и…
– Это что же, вчерашняя? Женщина-кошка? – шумно сглатывая слюну, выдавил Ингвар.
– Госпожа Сердюкова, – одними губами шепнул Митя, глядя на скорчившуюся на мостовой женщину. По белой пышной блузе расплывались ярко-алые пятна крови, похожие на большие безобразные цветы.
Вчера она была жива. Строила глазки Мите, признавалась в необоримой симпатии к мужчинам с хвостами, хватала за руки ревнивого супруга с его паробеллумом…
– Ма-а-аруська-а-а-а-а! – Хозяин чайной лавки, встрепанный, с перекошенным набок галстуком, стоял на коленях над телом жены. Рядом топтались оба приказчика. – Маруся, кошечка моя! – Он подхватил тело на руки, прижал к себе – мотнулись рыжие волосы, еще недавно яркие, как огонь, а сейчас вдруг ставшие тусклыми и безжизненными, как у мары.
