Сперва-то все шло нормально – пара гребков, и тело включилось в привычный ритм, сгибаясь и разгибаясь, будто под счет загребного: «Ать… два-а… ать…» Лодка развернулась носом по течению. Вода под веслами ощущалась иначе: не как в Финском заливе и не как в Неве, но, в общем-то, ничего особенного, Митя быстро приспособился и мерно задышал, подстраиваясь…
Потом лодку будто подхватило и швырнуло вперед. Она неслась так, что и веслами приходилось не грести, а лишь слегка пошевеливать, чтобы держаться в потоке, и на пару мгновений Митя даже обрадовался: может, они еще успеют…
– Эх, давненько я на речку-от не выходила! – выпалила бабка.
– Так давно, что уже все позабыла? – буркнул Митя, и в него снова ткнули клюкой.
– Ты греби, а не размовляй! Левым работай, левым!
Митя пошевелил веслом. Ялик резко завалился на борт, черпая воду.
– Аррр! – Из груди вырвался то ли вопль, то ли рычание, Митя чуть не вылетел прямиком в пенящуюся у борта воду – только за весла и удержался!
– Теперь правым! Швидко давай, якщо житы хочешь! – прохрипела старуха. Она выпрямилась, как струна, пристально уставившись поверх Митиного плеча. – Прямо держи…
Легко сказать – держи! Весла начали рваться из рук, как живые, выворачивались, норовя застрять поперек потока.
– Держи-и-и! – взвыла старуха. – А зараз влево! Влево, бо я тебя клюкой! – Она замахнулась, Митя качнулся в сторону от взметнувшейся клюки, и каким-то чудом лодка и впрямь проломилась сквозь течение, отворачивая влево.
Раздался истошный скрежет, лодку тряхнуло, у Мити клацнули зубы. Справа мелькнула скала.
– А-а-а! – Митя попытался оглянуться…
– Я те оглянусь! – Клюка метнулась прямиком в лицо, замерла в четверти дюйма от носа.
– Тебя як зваты, панычу? – перекрикивая грохот воды, завопила старуха.
– Дмитрий… – растерянно выдохнул Митя. – Аркадьевич…
– А я – Джамиля! – оскалила она беззубые десны.
– А говорила, не татарка! – буркнул Митя, но бабка услышала и насупилась.
– Тутешняя я! Ты ось що, Митюша, дывысь лише на меня, та слухай, що кажу! – Клюка завораживающе покачивалась у самого лица, как готовая к атаке кобра. Бабка пронзительно выкрикнула: – Правой табань!
Митя провернул весла в разные стороны. Лодка развернулась, на миг встав поперек потока. Ревущий пенный вал подхватил ее… и понес бортом прямиком на торчащую из воды скалу!
– Держи, хлопче, держи-держи-держи-и-и! – протяжно верещала старуха, и Митя держал, хотя больше всего хотелось отбросить весла и сигануть за борт, сгребая сумасшедшую бабку в охапку. – Левой табань помалу!
Лодка снова крутанулась в воде, неистовое кипение пены окутало ее от носа до кормы, вода хлынула со всех сторон – слева, справа, сверху… Надвинулось темное, грозное, страшное, дохнуло ледяным холодом… Почти вертикально завалившись на борт, ялик проскрежетал днищем по отполированному водой боку скалы.
– Проскочили! – размахивая палкой, заверещала бабка. – Як Бог свят, як Дана мокра, проскочили! Ай, молодец, хлопче, а я вже думала – потонем!
– Да чтоб тебя… чтоб… – только и смог выдавить Митя.
– И меня, и тебя, – согласилась старуха. – Весла поднять!
Митя стремительно вздернул весла и вцепился в них до боли в пальцах: не упустить… не заорать… А то ведь перед бабкой неловко… Он даже не мог сказать, что ему страшно: благородному человеку страшно не бывает! Просто внутри как вымерзло все – наверное, от леденящего холода воды. Лодчонка неслась между двумя водными стенами. Одна была белоснежной – вода с ревом взмывала по торчащему посреди реки утесу, точно мечтала забраться на самую вершину, и с ревом обрушивалась вниз водопадом белой пены. Другая казалась почти черной – стиснутый меж скалами поток скользил мимо гладкой черной лентой, обманчиво спокойной и вроде бы даже неподвижной, если бы не проносящиеся мимо редкие щепки, которые исчезали из виду раньше, чем Митя успевал их толком заметить.
Ялик летел между белой и черной безднами, балансируя, как канатоходец.
– Греби! – снова заорала бабка, и их выплюнуло из прохода меж скалами.
Лодка самым натуральным образом взлетела в воздух, зависла на миг, растопырив весла как крылья, и рухнула на воду. От удара закачалась, черпая бортами, бабку швырнуло в одну сторону, в другую, будто тюк тряпья. Митя только и успел вытянуть весло вдоль борта, ловя уже летящую за борт старуху. Она с размаху стукнулась об весла грудью и рухнула на дно лодки. Скорчилась там, выстанывая:
– Держи весла, держи!
Митя греб – слепо, отчаянно, сам не понимая куда, каждое мгновение ожидая, что сейчас ялик подхватит бешеная волна и как рукой великана швырнет об скалу.
Неестественное дрожание воды он почувствовал не сразу. Просто заклубилась легкая прозрачная дымка, раздался нежный, хрустальный перезвон, будто сотни крохотных льдинок ударялись друг об друга – дзонг-дили-данг-дзонг! Кажется, кто-то запел – протяжно, без слов, да и слышал Митя эту песнь не ушами, а… чем-то. Кожей. Костями. Душой.
Песня была мягкой, успокаивающей… сонной. Отпускал стискивающий внутренности ужас, расслаблялись сведенные судорогой мышцы… Весло стукнуло о борт, Митя вздрогнул и очнулся.
