– Ой, дякую тебе, паныч, врятував, по гроб жизни не забудем! – Налетевшие с двух сторон сыновья старухи выволокли его на поверхность. Разбрызгивая воду, бегом помчались к берегу. Старуха сидела у старшего на плече, как ворона на заборе. Младший тащил под руку спотыкающегося Митю. С разбегу они выскочили на узкую травянистую полоску берега и, не сбавляя скорости, полезли вверх по обрыву. Бабка карабкалась впереди всех, цепляясь скрюченными пальцами за выступы и переползая с одного валуна на другой шустро, как ящерица.
– Я подсаджу, панычу, тут невысоко! Мы тут змалычку лазаем! – Младший принялся с энтузиазмом пихать Митю под зад.
– Сам! – рявкнул тот, цепляясь кончиками пальцев за скальный выступ.
Сам он, конечно же, не долезет, это невозможно, но лучше упасть и разбиться, чем какой-то мужик станет подсаживать его, как толстую купчиху в коляску!
Мышцы тряслись, как кисель, пальцы ныли, щеку он рассадил в кровь, пальцы ног, которыми то и дело приходилось упираться в скальные уступы, как в кипяток окунули… когда сверху опять протянулись четыре сильные руки – и сыновья старухи снова вытащили его, теперь уже на край скалистого берега.
Подняться Митя не смог, он лежал на поросших колючей травой камнях и хрипло, надсадно дышал.
– Ну ось, сдаеться, выбрались! – простонал старший бабкин сын, с трудом поднимаясь на ноги. – Спасибо тебе, паныч!
Митя поглядел на мокрые рукава рубашки. Вышивки на них больше не было. Ни единой нитки! Будто та растворилась в воде, как сахар в чае.
Митя невольно кивнул: вышитая тетушкой рубашка могла спасти его не меньше четырех раз – раз уж вытащила четырех человек.
«Главное, никому и никогда не рассказывать! А то ведь глупость какая – потратить настоящую Данову рубаху на… старуху-татарку! И ее сынков! На троицу ничтожных простолюдинов! Меня же не поймут! Тот же младший княжич Волконский… Да кто угодно – никто не поймет!»
Мите было отчаянно неловко за собственную глупость.
– И вам спасибо, Днепро-батько та Дана-матинька! – Ничтожные простолюдины крестились и кланялись реке. – Що кормите, поите, та живцем видпуска… – Сыновья старухи поклонились еще раз… да так и замерли, изогнувшись, как два крючка. С мокрых бород капало.
Митя со стоном приподнялся на локтях и застыл. С идиотски открытым ртом. И никакие навыки светской жизни не помогли!
Река бесновалась. Река… рвалась на части. Огромное, широченное полотно ее выглядело… чудовищно. Оно словно превратилось в лоскутное одеяло, сшитое сумасшедшей великаншей! От берега к центру реки катились волны, упирались в невидимую границу – и бросались обратно, с каждым разом разгоняясь все сильнее, ревя все яростнее, поднимаясь все выше, – брызги пены полетели Мите в лицо. Но деваться им было некуда: они точно упирались в прозрачную стену, за которой начинался лед. Черный. Край черной ледяной корки, точно обрубленный гигантским мечом, граничил с яростно кипящей водой – в воздух то и дело выстреливали фонтаны белой пены. Вокруг зеленых островков на реке носились смерчи воды и песка. На глазах у Мити такой смерч выдрал из земли деревце – ему даже показалось, что он слышит треск. Деревце взлетело, жалко трепеща веточками, и смерч завертел его.
Поперек реки, кратчайшим путем от перекатов порогов к берегу, будто вычерченная по линейке, тянулась полоса спокойной воды. И по этой полосе гуськом, как утята за уткой, шли грозные пародраккары!
Четыре! Четыре длинных, вертких пародраккара, наверняка забитые вооруженными виталийцами, как бочки – треской! А в коридоре между скалами – тихом, ровном и совершенно спокойном – показался пятый!
– Авызыгызга текерп сиим![27] – выдохнула бабка. – Це що ж таке робыться?
– Внуки Ньёрда, – прошептал Митя, не отрывая глаз от человеческих фигурок, застывших по бортам драккара. С высоты они казались крохотными, но он знал, что за Сила кипит в них.
– Навроде наших Данычей? – сообразила старуха.
– Ньёрдссоны на море сильны, а здесь река… Чужая река. Но их много, а Данычей всего двое!
Река взвыла. Яростные волны колотились в невидимую преграду, пытаясь взломать, прорваться, ударить драккарам в борта, накинуться сверху, пнуть снизу, перевернуть, хлынуть в трюмы, выволакивая отчаянно кричащих, захлебывающихся воинов, вся отвага которых вмиг станет бессмысленной перед бешенством стихии…
Ничего не менялось. Волны ярились – драккары шли; только зыбким, будто раскаленным маревом дрожал воздух над ними, и отчаянно пыхтели двигатели, выбрасывая в трубы густые султаны белого пара. А потом строй кораблей едва заметно дрогнул и разделился. Один драккар так и пер вперед – прямиком к торчащей посреди реки скале со сторожевой башней, у подножия которой застыли сражающиеся своей Силой Данычи. А четыре начали аккуратно смещаться, разворачиваясь бортами к берегу…
