– Началось! – прошептал он, приподнимаясь на гребной скамье.
Место он узнал сразу же: одинокая скала, увенчанная орудийной башней, на которую он в компании со старшиной Потапенко недавно глядел с берега. А с воды и не поймешь, где заканчивается скала и начинается башня. Разве что у подножия сейчас суетились человеческие фигурки. Что они делают, было не видно, но Митя и так знал.
Вода больше не ярилась, с ревом атакуя скалы и швыряясь яликом как детской игрушкой. Только волны продолжали вздыматься вверх-вниз, как на море, то вознося утлую лодчонку под слепящее августовское солнце, то погружая глубоко в тень между водными валами. Холод – жара – холод… Тише – ниже – плавнее… Вода успокаивалась, как котенок под ласковыми поглаживаниями. Пенные буруны, только что с чудовищным ревом перекатывавшиеся через пороги, смирялись, вода, с грохотом прорывавшаяся меж скалами, превращалась в мерный, даже ленивый поток. Митя почувствовал, как их ялик снова поднимается – быстро, но плавно. Вода стремительно прибывала, пряча под собой хищные гребни подводных скал.
Беззвучная песнь взвилась выше, пронзительнее, так что у Мити остро засвербело в ушах, а тело, казалось, пронзили бесчисленные вибрирующие нити. Сквозь ставшую вдруг тяжелой, плотной, как кисель, и темной, как ночь, гладь реки на краткий миг проступило… лицо. Громадное лицо, несомненно, женское, с мягкими, округлыми чертами. Лицо приподнялось над водой – лоб проступил водным валом, резкая рябь прочертила разлет бровей, длинные пряди растеклись струями…
Их ялик оказался как раз в уголке рта, точно кокетливая мушка у красавицы минувшего века. Губы-волны дрогнули в едва заметной улыбке, глаза приоткрылись двумя воронками-омутами, и Митя почувствовал… взгляд. Будто душу его потянуло туда, во тьму, в беспредельную глубину… И тут же отпустило! Вода плеснула, лицо исчезло, враз канув в бездну, а Днепр замер. Застыло стремительное течение, став густым, как масло…
Митя услышал пыхтение мотора, шлепающий звук лопастей и… Сперва показался острый железный нос, а потом, мерно стуча высокими ступенчатыми колесами, меж скалами по утихшей воде выкатился пароход. Обычный тупоносый торговый пароход.
– Вот он, варяг-то! – Цепляясь за скамью, старуха приподняла голову над бортом ялика.
Ту-туууу! – пуская пар из трубы, пароход радостно поприветствовал людей на скале и принялся заворачивать к берегу.
Поворот, поворот, еще поворот… Он точно вычерчивал узор на тускло мерцающей маслянистой воде, обходя спрятавшиеся, но по-прежнему коварные скалы. На носу и на корме застыли отчетливо видимые фигуры лоцманов.
– Сынки мои! – гордо сказала бабка.
«Купеческий корабль, – почти в панике подумал Митя. – Обычный варяжский купец, ничем не примечательный. Даже если там есть воины – их не хватит, чтобы взять город. Неужели я… ошибся?»
Митя даже застонал сквозь зубы: позорище… насмешки… замешательство и скрытое раздражение на лице отца… возмущенная физиономия Ингвара…
Чух-чух… – округлый нос резал воду. Шлеп-шлеп… – стучало колесо. Митя поежился: вокруг потемнело и стало прохладно, будто тень упала. Только откуда взяться тени, солнце жарит и пусто. Лишь варяжский купец по широкой, очень широкой, странно широкой дуге заворачивает к берегу. Волны расходились за его кормой раздвоенным ласточкиным хвостом.
Двумя… Тремя ласточкиными хвостами!
Митя выхватил у бабки клюку. Размахнулся. И копьем метнул ее в пустоту.
Клюка пронзила воздух и…
БАНГ!
С грохотом ударилась обо что-то невидимое.
Воздух задрожал, как вибрирует стекло. Пустота над рекой пошла слоями – словно легчайшие вуали теней принялись осыпаться одна за другой.
По реке, аккуратно повторяя каждый маневр безобидного купеческого пароходика, скользили хищные стремительные силуэты. Покрытые рунами стальные борта зияли открытыми орудийными портами, а на носу красовались выкованные из стали головы драконов на длинных чешуйчатых шеях. Гребень третьего «дракона» успел уже высунуться между скалами: еще один боевой пародраккар вольного виталийского братства почти миновал пороги!
– Прыгайте, сынки, прыгайте! – Вопль бабки был такой пронзительный и неожиданный, что Митя сам едва не свалился за борт. Он прокатился над рекой, будто хлыстом стегнул по застывшим фигурам лоцманов. Оба дернулись и… не озираясь, не колеблясь, ринулись к борту. И спрыгнули прямиком в воду.
– К берегу, дети! – заверещала бабка, а очнувшийся Митя нашарил на шнурке рядом с крестиком подаренный оборотнями свисток. И дунул в него изо всех сил.
Звука не было. Просто бабка вдруг вскрикнула и схватилась за голову, а нарезающая круги чайка суматошно забила крыльями и плюхнулась на воду.
Митя дунул снова – на его глазах третий пародраккар проскользнул меж порогами, а следом показался четвертый. Почему ничего не происходит? Почему медлят Данычи?
– Годи дудеть, ишь, раздуделся! – держась обеими руками за голову, простонала бабка. – А ну, греби давай! Греби так, шоб душа выскочила, коли жить хочешь!
