– Не сапожника, а швейку, не зарезал, а загрыз, и вовсе не паныч, а перевертни! – И тут же добавили: – Они тепереча всех, кто шьет, поедят!
– А за што? Костюм испортили? – Из окна второго этажа, правя бритву на ремне, высунулся цирюльник, позади маячила намыленная, но даже из-под мыла аж светящаяся любопытством физиономия клиента.
– Кому – перевертням? Та у них же шкуры! – возразили домом дальше.
– Та не им, а они! Знамо, испортили! Съели аж по самую шею – одни головы и пооставались! Как тут костюму-то уцелеть!
– Одни головы? От же ж зверюки проклятые, прям с ботиками людёв жрут!
– Ich habe es dir gesagt! Schuhmacher sind schuld![15] – довольно прогудели из подвальчика пивной.
– Кто б сомневался! То все жиды!
– Так жиды или оборотни?
– Оборотни, звычайно. Але ж бить будут жидов, бо оборотнев полиция покрывает, щоб те честных людей вынюхивали!
– А можно этот вопрос порешать как-нибудь без нас? – Из табачной лавки с големчиком в витрине выглянул приказчик, поглядел на Митю с печалью, поправил кипу на черных кудрях и скрылся.
– Аркадий Валерья… Полиция покрывает оборотней, а пострадают ни в чем не повинные люди! – вдруг у Мити за спиной зло и страстно выдохнул Ингвар. – Но да, как же я забыл! Они ведь… незначительные!
Пока на всю улицу обсуждали, как он кого-то там зарезал, Митя еще держал лицо. Но от этого шепота в спину он едва не вывалился из седла. В голосе Ингвара звучала не только злость, но и разочарование, и сразу было понятно – разочаровался Ингвар в его отце!
– Полагаете, будет лучше, если пострадают ни в чем не повинные оборотни? – хмыкнул Митя.
– Оставьте! – устало бросил Ингвар. – Кто еще мог загрызть тех несчастных, кроме них?
– Например, настоящий медведь, – ответил Митя. Не то чтоб он в самом деле допускал нечто подобное, но не молчать же!
– Ваш батюшка сам подшучивал насчет медведей на улицах Екатеринослава! – пылко возразил Ингвар. – У нас тут, знаете ли, не Сибирь, а еще… – Он вдруг резко замолчал.
– Что – еще? – поторопил Митя.
– Ничего, – отрезал тот, и по тону было ясно, что больше он не скажет ни слова.
Митя почувствовал вспышку раздражения: начал, так договаривай уже, что за нелепое кокетство? Раздражение было тут же безжалостно подавлено – не его дело, он все рассказал отцу и ничего больше не желает знать! Его дело – сестрички Шабельские. Ими он и займется!
– Незначительные люди не могут рассчитывать на справедливость полиции… – продолжал бубнить Ингвар.
– Кажется, к Шабельским сюда? – перебил Митя, решительно поворачивая автоматон на улицу, словно в насмешку носящую название Полицейской.
Особняк Шабельских был большим, очаровательным и… запущенным. Всем своим видом он демонстрировал, что благосостояние у семейства еще недавно было изрядным: строили его не позднее середины века, и строили с размахом. Три этажа со стрельчатыми окнами, мансарда, вычурный фасад и просторный парадный подъезд. Но штукатурка облупилась, полуколонны выкрошились, и никто их не восстанавливал, а в сложных узорах разноцветных витражных окон кое-где виднелись простые стекла. В целом особняк напоминал попавшую под дождь светскую красавицу: когда перья на шляпке обвисли, а к роскошному подолу прилипли комья грязи.
– По размерам как раз для их немалого семейства. – Митя запрокинул голову. Можно было поклясться, что окна на втором этаже с одинаковыми фигурными решетками и палевыми портьерами – это спальни сестричек. Ровно шесть. Значит, у Капочки и Липочки отдельные. Даже странно представить, что эта парочка белокурых бандиток разделяется хотя бы на ночь!
– У Шабельских каждое второе поколение – большое семейство, – неожиданно соблаговолил буркнуть Ингвар.
– Почему каждое второе? – не понял Митя.
– Проклятие, – насмешливо ответствовал тот.
– Детьми? – удивился Митя. Проклятия вообще штука тонкая, но случалось, что сказанное в сердцах или намеренно слово Даныча увеличивало для обычного человека риск утонуть, а Велесовича – утратить состояние, случайное слово обозленного Мораныча могло привести к смерти или… сделать бесплодным, но… семеро детей, как у Шабельских, дело вполне обычное в наши дни! Разве что сын один, а девиц шесть, однако все живы-здоровы, что бывает у Кровных Живичей, но редко случается в обычной дворянской семье… Какое же это проклятие – больше на благословение похоже! – О чем вы?
Ингвар лишь высокомерно усмехнулся и, не дожидаясь, пока Митя заглушит автоматон, соскользнул по теплому стальному боку пароконя. Пришлось поторопиться. Не то чтоб Митя ожидал, что Ингвар вломится к Шабельским и с ходу начнет орать: «А вот он к горничным приставал!» Хотя кто его знает… Митя перекинул рубильник, пар рванул из суставов пароконя, и тот резко присел, позволяя легко спрыгнуть на землю. В несколько шагов он нагнал Ингвара, уже стучавшего в парадную дверь.
– Мий любый панычу прийхав! – распахивая дверь, вскричала обряженная в вышитую рубашку и цветную плахту горничная.
– Здравствуйте, Одарка! – пробормотал Митя, не сразу сообразивший, что «любый паныч» – это он, а вовсе не Ингвар.
