– Ходыть зи мною: барыня та барыньки-учителки у гостиной, а барышни по кимнатам, але ж як почують, шо вы тут, теж зьявятся, тут до ворожки не ходи!
Митя представил, как в своих комнатах Капочка и Липочка хищно поводят носами – чуют, и мысленно согласился с Одаркой.
Внутри особняк тоже производил впечатление… хорошо отмытого обнищания. Мебель, что была в моде полвека назад, а сейчас, не успев стать истинной стариной, попросту устарела. Царапины на дубовых панелях, бархатные шторы, некогда богатые, а теперь поистершиеся до тканевой основы, не поддающиеся воде и мылу пятна на шелковых обоях…
– О! Старые знакомые! – Митя невольно приостановился рядом с уже виденными в имении Шабельских женскими портретами. Портрет двадцатилетней давности, портрет времен до наполеоновского нашествия, портрет минувшего века и… четвертый, от старости превратившийся просто в темную доску с едва различимыми чертами фигуры и глядящими будто прямиком из мрака серо-прозрачными жуткими глазищами. Митя не раз думал, уж не примерещились ли ему эти живые – и совершенно одинаковые – глаза четырех нарисованных женщин, но теперь враз понял, что нет. Не примерещились. Давно умершие «бабочные тетушки», они же «теточные бабушки» рода Шабельских глядели на него – именно на него, и именно глядели! – одновременно с угрозой и насмешкой, будто решая: прихлопнуть, как муху, или все-таки отпустить – вдруг еще на что сгодится.
– Чрезвычайно рад новой встрече, – скороговоркой пробормотал Митя, и… его отпустило. Скрестившиеся на нем взгляды исчезли, будто его вдруг выпустили из ружейного прицела.
– Зачем спрашиваете, если сами знаете? – зло бросил Ингвар. – Издеваетесь?
– Что именно спрашиваю? – осторожно поинтересовался Митя – издевается, конечно, но не прямо же сейчас!
– Про проклятие Шабельских! – фыркнул Ингвар, вслед за Одаркой направляясь к гостиной, и даже спина его выглядела обиженной.
Митя задумчиво склонил голову к плечу. Итак, проклятие рода Шабельских связано с детьми и портретами, один из которых – той самой «теточной бабушки», которая попала под пулю во время крестьянских волнений шестьдесят первого года. «Эгоистично», как говаривал сын Шабельских, Петр. А еще это самое проклятие ни для кого не секрет, кроме бедных, не посвященных в здешние дела приезжих вроде него!
– Паны Меркулов та Штольц, оба – молодшие! – деловито доложила Одарка и, уже убегая, шепнула: – Я вам зараз чаю з ватрушками принесу, а то шо ж таке – и в имении нема шо йисты було, и зараз весь город знает, що тетенька вас не кормит!
«Ну спасибо, тетушка, теперь меня даже прислуга жалеет!» – в смятении подумал Митя. Ему потребовалось все самообладание, чтобы улыбнуться хозяйке дома.
– Полина Марковна, вы… все хорошеете! – Ничего более оригинального в голову не пришло, отчего было мучительно стыдно: юноша, изъясняющийся фразами престарелых ловеласов, смешон. – Антония Вильгельмовна. – Поклон гувернантке. – Мисс Джексон. – Поклон учительнице альвийского, на уродливом личике которой немедленно вспыхнул чахоточный румянец, а голову она втянула в плечи, от чего еще сильнее стал заметен горб. – Позвольте от имени отца и… своего тоже передать вам глубочайшие извинения за неудобства, доставленные вчера барышням Шабельским!
– Бедные мои девочки сидели взаперти, как преступницы какие! – Полина Марковна поджала губы, явно не склонная простить быстро и без затей. – После эдаких-то потрясений! Надо же… Труп! И что только Альшванги себе позволяют!
– Я сомневаюсь, что Альшвангов спрашивали, дозволяют ли они делать из их швеи труп. – Фройляйн Антония вмешалась со всей решительностью и рассудительностью, свойственной потомкам Одина. – Вполне очевидно также, что наши девочки были свидетельницами, а свидетелей господин Меркулов по долгу службы никак отпустить не мог.
Митя покосился на нее с благодарностью.
– Может, их и вовсе следовало отправить в участок? – ядовито поинтересовалась Полина Марковна, но фройляйн Антонию так просто было не смутить.
– Пребывание в участке недопустимо для порядочных барышень, так что господин Меркулов нашел отличный компромисс между приличиями и обязательствами, – одобрила фройляйн.
– Вы… такая правильная, фройляйн Антония! – с досадой бросила Полина Марковна.
– Dura lex, sed lex[16], – отчеканила фройляйн.
– Дура ваш закон, и я с ним скоро поседею! – пробурчала госпожа Шабельская, но наконец-то кивнула Мите. – Ладно уж, прощу, коли у вас тут эдакие заступники образовались.
– Поверьте, и моя тетушка, и я… мы сделали все, чтобы скрасить пребывание барышень в нашем доме, – усаживаясь, с облегчением выдохнул Митя.
– Ах, Митенька, мы все отлично понимаем, что ваша тетушка еще не освоилась с новым домом, – с ехидной ласковостью пропела Полина Марковна.
Митя понял: знает! Про чай с ароматом мокрого веника, сушки по счету, отсутствие кухарки… Легкое и уже привычное желание убить тетушку переплелось с неистовой страстью учинить безобразный, недостойный светского человека скандал.
– Как здоровье Родиона Игнатьевича и Петра Родионовича? – поспешил перевести разговор Митя.
