— Вот тут я не могу тебя не поддержать, — сказал Миша, — хоть мы и разных направлений.
— Направлений, — повторила хозяйка. — Чего будешь делать, как обстригут-то?
— Не обстригут, — твердо пообещал Миша.
Клушин понял, что Миша не намерен подчиниться, и решил настоять на своем.
— Я вынужден отстранить вас от занятий, — сказал он сердито.
— Отстраняйте. Но по всей форме — приказом.
Директор долго ломал голову, как изложить суть дела. Помог ему сам «пострадавший». Вместе с Мишей они написали нужную бумагу, которую Клушин тут же заверил круглой печатью.
Наконец Миша держал в руках заверенный приказ номер... «Учитель Запольской восьмилетней школы Колябин Михаил Васильевич не допущен к занятиям в школе за невыполнение приказа снять бороду. Директор Запольской восьмилетней школы И. Клушин».
...— Петровский приказ! — хлопал себя по бедру Василий Егорович Карачев и гоготал на всю избу. — Братцы, это же петровский приказ. Надо послать его в «Крокодил», в раздел «Нарочно не придумаешь». Дайте я копию сниму. Ей-богу, пошлю.
Миша не стал откладывать отъезд. С вечера он все собрал и побежал к Ване Храброму. Тот давно уже безвыездно жил в деревне, хотя и не рассчитался в лесопункте.
— Вань, ты бы меня завтра на Борок увез. Не хочется мне учеников просить... Чего я им скажу?..
Вайя лежал на остывшей печи, согнувшись так, что были видны его розовые, как у ребенка, пятки.
— Увезу, не беспокойся. Глони-ко лучше пива на дорожку, осталось тут... — Он слез с печи и, шаркая босыми ногами, направился в угол, где стояла большая бутыль.
— Да не хочу я...
— Ничего, ничего, легче будет. Да... А обидно тебе, поди-ко... Обидно. Я всего три дня без побегу в школу проходил, а и то скажу, что дурак ваш директор, хоть и ученой. Сколько годов живет тута, а так ни одного человека другом и не заимел. Все жмется, жмется... Вот бабы наши — Таиска и Марфа Никандровна — каждую зиму по снегу-то и прут ему дрова из лесу, вытягиваются до ломоты — хоть бы спасибо путем сказал. Где там! Правильно, что не стал ты перед ним тянуться, перед крокодилом. Не зря его так прозвали!
Миша с жалостью вспомнил, как Таиска собиралась в лес. Она поднималась очень рано и в одной рубахе шла к рукомойнику. Мужская мускулистость рук ее и широкие плечи поражали его. Ни разу не рожавшая, так и заглохшая в девках, она с горечью думала об ушедшей молодости и только во хмелю срывалась порою, но тут же спохватывалась и выходила на мост, чтобы никто не видел ее слез.
Миша давно заметил ее голодную и несдержанную любовь к Мане. Таиска без конца тискала девчонку, целовала, намывала в бане, а потом причесывала перед зеркалом и, уложив с собой спать, прижимала к груди и все чего-то шептала.
Трудно было понять Мише горе несостоявшегося материнства. И, вспоминая Таискину массивную фигуру, ее жесткие узловатые пальцы и крепкие ноги, которые она по-мужски широко расставляла, проезжая перед окнами на телеге, Миша не раз думал: «Вот нарядить бы ее в бальное платье, обуть в модельные туфли и вывести бы на блестящий паркет». Но он тут же пугался собственной мысли и стыдливо морщился в темноте, а потом почему- то долго не мог смотреть Таиске в глаза...
Прощаясь, он горячо пожимал ее костистую руку и говорил все еще стыдливо и горько:
— Прости за все, Тася, и не суди нас строго...
— Ну вздумал! Какой я вам судья? Приезжай лучше скорее, да и брата привози. А то наши девчонки без него скучать будут, — и засмеялась.
— Смотри не забывай нас, — обняла его Марфа Никандровна. — Не гляди на директора-то. Приезжай!
Миша разволновался так, что не мог ничего сказать, только обнял и поцеловал старушку. «Хоть бы пожила подольше. Что-то совсем исхудала за зиму», — с тревогой подумал он, сел в сани, помахал на прощание рукавичкой и печально улыбнулся.
Трудней всего и тревожней было расставаться с Настей, но в глубине души он верил, что у них все еще впереди. Да и Настя говорила о будущей встрече как о само собой разумеющемся. Ее беспокоил лишь самовольный отъезд. Как посмотрят на это в институте?
— Да ведь я законно уезжаю!
— Законно-то законно, да все-таки... Мало ли чего. Позвонят сюда, а здесь про тебя все могут наговорить, — сказала она, не заметив даже, что назвала его на «ты».
— Досадно, что характеристику не успел взять... Но ничего. Силкин привезет.
— Это плохо. Директор без тебя такого понапишет...
У Миши дрогнуло сердце. Ему было приятно, что Настя переживает за него.
Из-за леса появился самолет. Он сделал небольшой круг и быстро сел. Веня-радист вышел на крыльцо.
— Ну, пошли на посадку.
Настя осторожно сжала Мишину руку.
— Я буду ждать письма, — чуть слышно прошептала она.
Он взял ее за локоть и, наклонившись, прижался к ее щеке.
— Все будет хорошо, Настенька... — сказал он ласково и побежал к самолету.
С деканом Миша встретился на улице. Тот шел, глядя себе под ноги, лишь изредка поднимая взгляд. Голова его, по обыкновению вобранная в плечи, вдруг поднялась, словно ее вытолкнула какая-то пружина, и замерла на вытянувшейся шее. Он сразу стал выше ростом и, разглядывая из-под шляпы Мишу, удивился:
— Откуда вы, Колябин?
