– Ладно. Не грусти. Все образуется, – сказала Кира, потому что надо было что-то сказать.
Кира помнила, как ее молоканская бабка, ругаясь, кричала на мать, что та, мол, не мать, а черт знает что. Что только такая извергиня могла дитю димедрол на ночь давать, а сама по дискотекам шляться. Что мозгов у нее нет и надо было еще тогда ее сраную башку оторвать да выбросить. Но пожалели дуру. Поскольку мать все-таки.
Еще Кира помнила, как мать просила ее не рассказывать отцу о том, что Коля приходил. И Кира молчала. Это был их общий секрет, и нельзя было проговориться.
После Коли был Петя. А уже после Пети, для полного счастья – Нугзар.
Было еще другое. Страшное. Но Кира не разрешала себе думать об этом, и со временем оно перестало существовать.
Только по ночам демоны из вязкой памяти пробивались сквозь круг, старательно очерченный Кирой. И тогда в темных, тягучих, мутных снах являлся он.
– Сядь ниже, – просил он, когда машина трогалась.
И Кира сползала вниз, чтобы ее не было видно из чужих автомобильных окон.
– Еще ниже.
Одной рукой он вел машину на небольшой скорости, а другой – приподнимал ей юбку. Эти мерзкие пальцы, толстые, жирные, скользкие как черви, касались ее, пытались пролезть глубже. Вот они уже копошатся в ней.
– Пойдем сегодня на карусели? – призывно нашептывал он. – Мама нас отпустит.
Дыхание его было густым и вязким, как огненная река.
Он подносил пальцы к своему сальному носу, жадно вдыхал запах и звучно выдыхал, и, казалось, из ноздрей его вот-вот выстрелят две огненные струи.
– Ты не мылась сегодня, малышка? Признайся, не мылась?
Кира просыпалась от собственного крика: «Как она могла? Как она могла со мной так?! Я же была ребенком! Ее ребенком!»
К бабе Зине захаживал в гости Василий Иваныч. И старушка перед его приходом долго и старательно мылась в тазике. Иногда звала Киру.
– Подсоби мне, миленька, полей на меня.
Кира лила воду из ковшика. Старушка сидела на табуретке и, наклонившись над тазом, полоскала свою седую копну.
– А спину потрешь? Не погребуешь?
Кира намыливала истерзанную мочалку. Бабушка, кряхтя, пересаживалась в таз.
– Шибче! Шибче! – не унималась бабуся.
Кира изо всех сил драила старушкину спину, древнюю, как ее мочалка. Бабулька охала так, что казалось, сейчас испустит дух. Коты тревожно шевелили ушами.
– Блестит уже спина, баба Зин.
– Ну, добро, добро! Теперь давай чай пить.
Они пили чай, и баба Зина рассказывала о своей молодости. О том, как эти дома немцы пленные строили. И ей немчик понравился. Дюже красив был. И лицо доброе. В жись не скажешь, что фашист. Она ему раз картохи в подоле нанесла, а мать ее за это высекла. Дома жрать неча, а она, стоумовая, гляди че удумала.
Василий Иваныч приходил в чистой рубашке. Приглаживал свои идеально зачесанные седые волосы. Они садились на кухне, выпивали пару рюмочек и пели песни. Пряди у него выбивались, голос становился громче.
Баба Зина в нарядной цветастой блузе старательно подпевала, слегка покачивая головой и водя плечами. У нее был красивый звонкий голос.
«Как же так? Выглядит как бабка, а поет как молодая», – удивлялась Кира.
– Когда ж ты ко мне переедешь? – спросил раз дед, приглаживая свои волосы. – Сколько лет уж жду.
– И жди. Значит, доля твоя такая – ждать.
– Вот те раз!
– Вот те два.
– Зинаида? Что ж ты надо мной измываешься?
– Неча было на Лариске жениться.
– Сколько лет уж… а все одно. Умерли уж все. И моя, и твой.
– Все! Наговорились! Наливай давай, стоумовый. Ишь, че удумал! Что ж, у меня гордости совсем нет? И вообще, у меня тут вон коты… и Кирка… Наливай давай!
– Коты у нее… и Кирка, – бурчал дед, разливая водку по стопкам.
– Кирочка, рибонька, как ты там?
– Бабуль, я нормально.
– А-а?
– Нормально, – громко повторила в телефонную трубку Кира.
В кабинке было душно, и Кира расстегнула молнию куртки.
– Тебе денег передать?
– Не помешало б.
– Хорошо, я найду с кем передать. А почему ты живешь не пойми с кем, детонька?
– Папа уехал. У него проблемы.
– У него всегда проблемы. Это человек такой.
– Бабуль…
– Ну что «бабуль»?
– Ты хочешь сказать, твоя дочь лучше?
– Ой, не сыпь мне соль на рану. Она еще та идиетка.
– Вот именно.
– Осталась одна минута, – сообщила телефонистка.
– Кирочка, может, ко мне переедешь? Возможности есть. Раз твоя мать по матери еврейка, значит, ты тоже по матери еврейка. Детонька, послушай, тут в Израиле молодым помогают. Корзину дают. Это деньги на первое время. Устроишься. Будешь у меня жить. Ну что ты как бездомная… А еще мне немцы, эти идиеты, за холокост доплачивают. Каждый год. Неплохо выходит. Я их не трачу. Коплю. Приезжай, детонька, мы тут с тобой заживем. Ты замуж выйдешь, пупсика родишь, я за ним смотреть буду. Песни петь…
– Бабуль, я учусь.
– Ой, ну шо ты мне говоришь? Чему эти идиеты научить могут? Тут поучишься.
– Бабуль, я не хочу уезжать.
Бабушка, по-видимому, хотела назвать ее «идиеткой», но связь прервалась. Кира вышла на улицу, там ее ждала Наташа.
– Ты на Новый год куда?