– Расскажи-ка, красавица, не цыганка ли ты? – поинтересовался как-то Лерыч.
– Не цыганка, – улыбалась Кира, подставляя лицо слабеющему октябрьскому солнцу.
Она вытащила сигарету. Генка поспешно чиркнул зажигалкой. Раз-другой-третий. «Левой рукой неудобно же, – подумала Кира и тут заметила, что у него вместо правой кисти – культя, которую он старательно прятал в рукав.
– А кто ж, если не секрет? – не унимался Лерыч.
Кира погладила собаку. Та перевернулась на спину, согнула лапы и подставила пузо для чесания.
– Да я сама не знаю, кто я.
– Вот те раз, – округлил глаза Лерыч, – сиротка, что ли?
Кира чесала собачье пузо, сидя на корточках. Что сказать этим людям? Какое правильное слово выбрать? Нет такого слова, каким можно было назвать ее национальность. Всего не расскажешь. Да и откуда начинать отсчет? С бабушек, дедушек? С сумгаитской резни? В школе поначалу дети выкрикивали ей: «Эй, ты, грузинка, уезжай в свою Армению», «Черномазая армянка, ехай в свое Тбилиси». У нее был непривычный говор, она тянула слова и к каждому слову добавляла «да»: «дай, да-а-а», «хватит, да-а», «пойдем, да-а». Дети над ней смеялись. Потом, конечно, все привыкли, и никто уже не обижал, а даже наоборот. Преподавательница русского языка, раздавая тетради с проверенными изложениями, желая похвалить Киру, объявляла громко на весь класс:
– И опять одна Кира не сделала ни одной ошибки, притом что у девочки русский язык не родной.
Не хотелось спорить – объяснять, что русский язык для нее единственный родной и другого никогда не было. Да, она нерусская. Темноволосая. Кудрявая. Смуглая. Так бывает. Но кто она на самом деле, она не знает, и никто не знает. Потому что нет ответа. Потому что невозможно выбрать что-то одно из того, что в ней смешалось. А перечисления «одна бабушка еврейка – другая русская – один дедушка азербайджанец – другой армянин» ничего не объясняют, а только запутывают. Да и не была ее бабушка русской. Она была молоканкой и русской себя никогда не считала. А кто такие молокане, люди не знали. И как им теперь объяснить? И кому это интересно? И теперь, когда почти все умерли, пропали, сгинули и не на кого опереться, не к кому примкнуть, стать частью стаи, кто она – если не сиротка?
– Ну, че ты в душу к человеку лезешь, – вступился Генка, – все люди – братья. Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь. Слыхал?
– Да я че? Я ниче. Интересно просто, – оправдывался Лерыч и, откупорив очередную бутылку пива, протянул Кире: – Будешь?
Кира сидела с ними. Пила пиво. Молчала. Слушала. Улыбалась.
Допив и докурив, затушила бычок в консервной банке.
– Странная деваха, не пойму, – заключил Лерыч, когда Кира зашла в подъезд.
Генка ничего не ответил. Было в этой девушке что-то запрятанное. Ларец за семью печатями. Непременно хотелось разгадать. Мелкая, хрупкая, как дите. Молчит, приглядывается. Неглупая, видать. Не то что местные балаболки дворовые.
– И курит как паровоз, – добавил Лерыч.
Денег постоянно не хватало. Отцовские запасы к декабрю закончились. Надо было что-то делать.
– Может, нас в стриптиз возьмут, – предположила Наташа.
Наташина мама уже две недели была в запое. Девушки топтались по заваленному окурками двору пединститута, судорожно размышляя, где бы раздобыть денег. На носу были зимняя сессия и Новый год.
– Кто нас в стриптиз возьмет? – засомневалась Кира.
– А чем мы хуже?
Наташа в толстых шерстяных рейтузах и собачьей шубе была похожа на золотоискательницу из Клондайка.
Кира окоченевшими пальцами листала тетрадь с лекциями.
– Давай повторим. Клюев – представитель новокрестьянской поэзии ХХ века, из староверов…
– Из староверов, – повторила Наташа.
С Клюевым они по-быстрому разобрались. Дальше по списку шел Мариенгоф…
В газете «Все для вас» Наташа нашла объявление о работе. Красивые молодые смелые девушки приглашались танцевать стриптиз в ночном клубе. Зарплату обещали выплачивать каждый вечер. Иногородним предоставлялось общежитие. Решили попробовать. Встреча была назначена на семь часов вечера на площади Ленина. И теперь они, как цапли, шли маленькими шажками по обледенелому асфальту, поддерживая друг друга под локоть. Обе были в ажурных колготках и на высоких каблуках. У Киры не было обуви на каблуках, и Наташа одолжила ей свои сапоги. У той нога была больше, но выбирать не приходилось.
Стояли, притопывая и прихлопывая. На каблуках сложно было держать равновесие, приходилось слегка наклоняться вперед. Работодатель запаздывал.
Кире эта затея не нравилась. Но Наташа заверила, что бояться нечего. Тем более раз объявление в газете и телефоны есть, значит, все официально.