Когда она ложилась с бабкой на широкую кровать, та накрывала ее одеялом, похлопывала по спине и мычала колыбельную. Слов не было. Одно мычание. Но в этом мычании было столько немой любви, что оно заменяло все слова мира. «Не спится, куренок?» – спрашивала бабка, улыбаясь золотыми зубами. В том, что все добрые бабушки должны быть непременно с золотыми зубами, Кира не сомневалась.
И не успев разгадать, что за слова скрывались за бабкиным мычанием, она засыпала в том самом сне, а когда просыпалась, видела сидящего у нее в ногах Ромку. Лежала какое-то время, собираясь с силами. Приходилось бороться с тошнотой. Медсестры советовали пить молоко, но сейчас молока не было.
На следующий день после такого дневного сна Ромка спросил ее:
– Ты не русская?
– Русская.
– На цыганку похожа.
– Русские разные, – ответила она давно выученной фразой, – страна-то большая.
Ромка наклонился к ней ближе и потянулся рукой к ее кресту.
– Зачетный, – и, отодвинувшись, добавил: – Я тоже крещеный. Только я в эту тухлятину не верю.
Он засунул в рот леденец и продолжал говорить с торчащей палочкой во рту.
– Мать меня по детству по монастырям таскала. К иконам, всеми облизанным, заставляла прикладываться.
Ромка вытащил леденец и рассмотрел его на свет.
– А попы водку жрут и на мерсах разъезжают.
Кира хотела было рассказать ему притчу о сеятеле, но промолчала. Она мечтала о стакане молока.
– И ты, типа, веришь в вечную жизнь?
Кира кивнула.
– И то, что огонь пасхальный сам сходит?
Кира опять кивнула.
– Умная девка! А мозги засраны по самое не хочу.
Стихов Кира давно не писала, а тут вдруг вырвалось у нее, как кровь чахоточника с кашлем. Все старое, забытое и сегодняшнее, пока непознанное, стало укладываться в слова. Из слов складывался пазл, в котором узнавала она свою жизнь. И рада уже была болезни, как радуются люди дождю, смывающему пыль и приносящему облегчение.
И вот молодой усатый врач, рассматривая снимки, похлопал ее по плечу. «Хороший ответ на лечение», – сказал он, покручивая ус. Хороший ответ на лечение! Этих слов ждет каждый, кому подлые палочки Коха подставили подножку. Через три месяца беспамятства, темноты, тошноты – хороший ответ на лечение. Это значит, правильной дорогой идем, товарищи! Значит, окопались они, суки, по подворотням и чердакам. Но за Волгой для нас земли нет! Предстоят бои за каждый переулок, за каждый этаж!
Солнце, обессилевшее после многодневного сидения взаперти, выглядывало из-за туч и тут же пряталось. С каждым днем вылазки эти становились все более привычным делом. Выползало оно, кряхтя и жмурясь. Охало, ахало, но светило.
Теперь шла Кира по хрустящему снегу и вспоминала, что еще несколько недель назад хотела заснуть и не проснуться, а вот теперь кто-то невидимый протянул ей руку. И даже не одну, а две руки. И вот она в его ладонях маленькая, как пушинка. И что бы ни было – он ее не покинет. Все по силам дается. И крест всегда по силам.
Звонил Сережа. Говорил, что все хорошо. Говорил, что пошел процесс рубцевания. Говорил, что скоро можно будет к нему приехать.
А после звонила Зоя Викторовна. «Плохо все, Кирочка, плохо, – говорила она. – Каверна увеличилась, задела сосуды. Кровь горлом пошла. Врачи говорят, надо оперировать. Организм не борется. Нет положительного ответа на лечение. Исхудал. Еле ходит».
И Кира дрожащими пальцами жала на кнопки. Сережа отвечал не сразу. «Паникует мать, не слушай ее, – говорил он. – Тут мрут все. Но я крепкий старик Розенбом. Выдюжу. Мы еще летом навялим с тобой чехонки».
Кира верила и не верила.
«Поедешь со мной летом в станицу?» – спрашивал он.
Давно, в Волгограде еще, когда он спотыкался, читая ее стихи, и просил непременно написать роман исторический или детектив на крайняк, она отнекивалась. «Для этого опыт нужен, – говорила она. – Понять надо, что к чему в этой жизни». А он поднимал ее на руках, как ребенка, к потолку. «Отсюда видать? – спрашивал он. – Жизнь видать? Ничего-ничего, – говорил он, возвращая ее на землю, – со мной поймешь».
Даже если и стала бы тогда писать, ясное дело, не вышло бы ничего путного. А теперь, не спросясь, начали выползать из щелей воспоминания – и важные, и не важные – и складывались в истории. Будто кто-то сверху светил ярким фонариком на давно забытые лица, улицы, предметы, и можно было разглядеть забавные мелочи, расслышать шепоток.
И возникал в памяти кудрявый армянский дед, сидевший за швейной машинкой. Ступня правой ноги его раскачивалась взад-вперед, машинка начинала стрелять пулеметной очередью, и строчка проносилась с молниеносной скоростью. Вжих! Носок ноги клонился вниз. Вжих! Вжих! Вжих! Дед казался волшебником.