– За девку он вступился. Драка была. А он влез. А рука у него видала какая? А потом подруга девкина подбежала, шалашовка еще та, и двое дружков подоспели. А Сережа там всех уложил. А одного покалечил. Хорошенько так. Ему тогда уж восемнадцать было, а остальным еще не было. Вот он по полной и получил. Андроповские времена. Тогда не церемонились. Если кто с работы ушел или днем кого в магазине застукали, так зараз сажали. За тунеядство. Слыхала? А сейчас вон гляди, – Зоя Викторовна обвела рукой вокруг, – полстаницы бока отлеживает – и ничего. А тогда так вот было. За спекуляцию сажали. А сейчас все, вон, торгують – и ничего.
Пес Рэмбо сидел рядом у лавочки, прислушивался и пытался понять. Куры и утки, совсем потерявшие совесть, шныряли туда-сюда и отвлекали его от интересного разговора.
Зоя Викторовна поднесла сковороду с семечками Кире, та зачерпнула горсть.
Зоя Викторовна раскусывала семечки, глядя куда-то вдаль, будто именно там и крылась разгадка трагедии ее семьи.
– Мы уж судье и восемьсот рублей, и норковую шапку отнесли. А девкам – женам пострадавших – серьги золотые. Но не вышло ничего. Покалеченный был братом следователя. И она, сестрица его, состряпала дело.
Зоя Викторовна придвинулась к Кире, взяла ее под локоть и, оглядевшись по сторонам, прошептала ей на ухо:
– Тогда давали от двух до восьми, покушение на убийство, а сейчас, мне сосед хаварил, это мелкое хулиганство. Видала? И сидело мое дите с ворами и убийцами. Вот тебе и судьба.
И, снова принявшись за семечки, добавила:
– А уж когда вышел он, мы его не узнали. Другой человек. Не мой Сереженька. Все понятия у него какие-то. Друзья-товарищи. Девки одна другой краше. Но мне-то сразу видать, что все они, прости хоспади…
Зоя Викторовна сплюнула.
– Ну, ты поняла, да?
Кира кивнула.
– И хде он их только находил? Бывало, в дом к нему приеду, а там – мама родная… стыдоба.
Зоя Викторовна опять взяла Киру под локоть.
– По тебе-то сразу видать, что ты слегка прихехетная. Ты уж прости меня, я что вижу, то и говорю.
– А что такое «прихехетная»? – зачерпнув еще семечек из сковороды, поинтересовалась Кира.
Зоя Викторовна смерила Киру взглядом, будто вычисляла, готова ли та к суровой правде.
– Маленько того, – Зоя Викторовна покрутила пальцем у виска и тут же ухватилась за локоть Киры, – но ты не думай, хто знаить, мож, моему сыну именно такая и нужна. Мож, он сам того. Он же щипцовый, слыхала? Я его двадцать часов родить не могла. Щипцами его тянули. И вот тогда еще мне акушерка сказала, что все щипцовые – того… прихехетные.
Днем так зажарило, что сбежали на Дон.
А вечером, когда солнце садилось и ветер утих, он посадил Киру на коня и, держа того под уздцы, пошел впереди.
– Слышишь, как степь шумит? – спрашивал он.
Тысячи мельчайших звуков сливались в один, и казалось, что шумит море.
– А запах чуешь? Он мне по ночам снится. – И Сережа вдыхал всей грудью.
И Кира вдыхала что было сил в надежде, что и ей передастся сила степная.
Солнце скрылось за горизонтом, но продолжало гореть, и пожар этот объял небо и землю. Все залито было красным цветом, и казалось, что нет городов и людей, а есть только степь, солнце и они вдвоем. И так будет всегда.
А еще казалось, что солнце и весь мир теперь на ее стороне. И ничего не страшно!
– Давно тут? – спросил он.
– Неделю. А ты?
– Два дня.
Он рассматривал ее с любопытством. Ботинки, джинсы, свитер. Задержался на волосах.
– Я не лежу тут. На капельницы хожу. Дневной стационар.
Кире показалось, будто она оправдывается. Когда доктор объявил ей диагноз, оказалось, что о своей болезни рассказывать всем подряд не хочется. Будто что-то грязное было в этих подлых палочках Коха. Будто поражали они только самых недостойных, на которых и должна свалиться вся грязь мира.
На работе сказала, что заболела воспалением легких. Олег Михайлович громко охал в трубку, говорил, что, как он и ожидал, курение «добило ее тщедушное тельце».
Они сидели в коридоре больницы в очереди на капельницы.
– А я тут лежу. Не местный я. В мореходке учился. В Нахимовском.
– Заболел как?
– Подрался с одним типусом. Руку сломал, ну, и еще там кое-что, по мелочи. И закрыли меня.
Теперь наступила очередь Киры его рассматривать. А он сидел не смущаясь. Смотрите, мол, вот он я! Даже больничная пижама и войлочные тапки смотрелись на нем особенно, по-хипстерски.
– Через полгода кашель начался. Лечили-лечили. Проверили – тубик.
По коридору туда-сюда ходили медсестры. Пациенты передвигались медленно.
– Видишь, как они ходят? Через месяц мы так же ползать будем. Это химиотерапия. Яд. А выхода нет – без лечения кони двинешь. У меня вчера за стенкой баба умерла. Говорят, поздно обратилась. У молодых лучше ответ на лечение. Тебе сколько?
– Тридцать.
Молодой человек округлил глаза и хлопнул ладонью себе по ляжке.
– Бляха-муха! Я думал, тебе как мне.
– А тебе сколько?
– Двадцать два.