Кире было ясно. А еще ей было ясно, что она, не пойми кто и не пойми откуда, всегда была рыбой, плавающей в разных водах. Вот почему и чеченка Мадина, и русская девушка Галя считают ее за свою. Кира знает о каждой из них то, чего не знает другая, и именно поэтому эти две никогда не найдут общего языка.
В детстве Кире приходилось жить среди девочек, которым не разрешалось носить короткие юбки, и мальчиков, смотревших на девочек с излишним болезненным любопытством. Смуглые черноволосые мальчики, плескаясь в море шустрыми дельфинами, старались подплыть к ней ближе, чтобы незаметно дотронуться. Нужно было шикнуть, оскалиться, выругаться на их языке. Иначе не поймут, так и будут доставать своим вниманием. Все объяснялось просто — они не видели женских тел. Даже сестер и мам в купальниках никогда не видели. С ними надо осторожнее. В школе норовят подбежать и залезть под юбку и со смехом убегают. При этом беспрекословно слушаются своих родителей, слова поперек не скажут. Бабушки и дедушки для них — все равно что боги. И любой чужой бабушке в автобусе они без разговоров уступят место.
Это был мир двух морей. И жили там разные люди. Такие, как Кира, ее друзья и родные — в шортах, в плавках, мамы в открытых купальниках, бабушки с огромными начесами, мужчины в солнцезащитных очках. Женщины играли в карты на берегу моря, громко смеялись мужским шуткам, из машин пел Антонов, а у самых продвинутых — Modern Talking. Были и другие — те мальчишки-прилипалы и пугливые девочки. Их матери, даже в жару укутанные в черные платки, восседали на берегу моря в длинных платьях. Они были похожи на орлиц, высиживающих яйца. А отцы не ходили на пляж, считая это блажью.
Два разных берега, два моря. Кира без раздумья ныряла то в одну, то в другую воду. И плавала там, соблюдая правила. И не было мыслей, правильно то или другое. * * *
Мадину выписывали. Уже с вечера она сидела грустная.
— Давай я тебе косички заплету, — предложила она.
— Не получится, — улыбнулась Кира, — у меня же кудряшки.
Но Мадина присела к Кире на кровать и стала колдовать над ее головой. Всегда приятно, когда кто-то копошится в твоих волосах. Кира прикрыла глаза.
— Мадина, сколько косичек ты заплела за свою жизнь?
— Миллион.
Кто бы сомневался.
— Жалко, что ты не чеченка. Я хотела бы иметь такую сестру, как ты, — сказала Мадина, нежно проводя гребешком по непослушным кудрям.
Кире казалось, что сейчас она расплавится, расползется от удовольствия. Заботливые любящие руки превратили ее в пластилин.
— Я бы заплетала тебе косички, готовила бы тебе галушки с мясом. Мы бы с тобой делились секретами.
Кому же не хочется, чтобы их гладили по голове, любили, обнимали, желали накормить? Как вышло так, что чужая чеченская девушка в эту минуту ближе ей собственной матери?
— Но я совсем не умею готовить, — ответила Кира.
— Ну и что? Ты бы моим детям помогала делать уроки. Ты бы стала ученой, а я бы гордилась тобой и всем говорила: посмотрите, это моя сестра, она очень умная. * * *
Лема приехал забирать Мадину. Он пошел к лечащему врачу, чтобы отблагодарить того за работу. Вещи Мадины были собраны в пакеты и лежали на кровати. Мадина надела куртку, подошла к Кире, стоявшей у окна, и обняла ее.
— Ты скоро встретишь свою любовь, — прошептала она ей на ухо, — очень скоро. Я видела во сне. Это будет большой мужчина. Сильный.
Мадина сунула руку в карман Киры.
— Тут мой номер телефона. Звони всегда, когда нужна помощь. Не думай даже, просто звони. Как сестре.
Потом взяла по два пакета в каждую руку и вышла из палаты. Лема, навьюченный сумками, вышел за ней. Но через некоторое время вернулся за оставшимися пакетами.
— Спасибо, что жену мою тут не бросила, — сказал он Кире, глядя ей в глаза.
— Это ей спасибо. Она меня кормила.
— Она как ребенок. Но я ей верю. Она сказала, что ты хороший человек, значит, это так. Помощь будет нужна — обращайся. Поняла? * * *
С уходом Мадины в палате стало по-больничному неуютно. За окном потеплело. И Кира с Галей теперь все чаще ходили курить на задний двор, лузгали семечки, подставляя нежному мартовскому солнцу свои бледные лица. Санитарки на них ворчали, но официального запрета тусить на заднем дворе не было. Грязь подсыхала, дворники собирали скопившийся за зиму мусор, и окружающий мир принимал все более отчетливые формы.
