Она долго лежала с закрытыми глазами, не могла уснуть. Сердце екало, и казалось, из-под дивана выползает кто-то страшный. Его нельзя увидеть, нельзя объять, но он тут, рядом. Дышит на нее своим тяжелым дыханием.
Она видела его раньше. Да. Точно видела. Но когда?
— Мы поедем на море, — говорит он и заводит машину.
Она садится на раскаленное сиденье голыми ногами. Машина перегрелась, и в ней противно пахнет бензином.
— Я не хочу на море.
— Все дети любят море.
Она любит море. Очень любит! Но без него.
Они идут по песку, заходят в воду, он ведет ее за руку. Когда набегает волна, он подпрыгивает, гогоча, и хочет, чтобы она подпрыгивала тоже.
— Тебе не весело? Смотри, какие сегодня волны.
Они заходят глубже. И вот их тел уже не видно. Он берет ее на руки и просит, чтобы она обхватила его ногами.
— Держись руками за мою шею, — просит он.
Их лица близки друг к другу. Она чувствует его дыхание. Он опускает руку под воду и трогает ее между ног. Людям на берегу ничего не видно. Они видят только, как мужчина держит девочку и как они покачиваются в такт волнам. Он берет ее руку и опускает под воду.
— Ниже, — просит он, — опусти руку ниже.
Она понимает, что он спустил плавки. Волны накатывают одна за другой.
— Тебе хорошо? — спрашивает он, оголяя желтые зубы. — Хорошо?
Кажется, ее сейчас стошнит. Она отдергивает руку и кусает его за шею.
— Отпусти меня! Отпусти-и-и-и!
Когда они возвращаются домой, мама спрашивает:
— Как вода?
— У нее закружилась голова. Перегрелась, наверное, — отвечает он.
— Надеюсь, ты хорошо себя вела, — говорит мать, строго глядя ей в глаза. — Панаму надо надевать. Сколько раз я тебе говорила.
И она уходит на балкон, чтобы повесить ее купальник на веревку. * * *
Когда Кира открыла глаза, уже стемнело. Футболку можно было выжимать — настолько она была мокрой. Последнее время она регулярно просыпается в поту. И это чувство разбитости — откуда оно?
Она села у окна с чашкой чая. Громыхающий звук трамваев ее успокаивал. Интересно, что люди делают в выходные? Наверное, ходят в кино, театры, выпивают с друзьями. Но у нее нет друзей. У нее всегда был Сережа. Он заменял ей всех. Они, случалось, ходили в кино, в театр, вместе читали книги, чаще она ему читала. А теперь?
Кира полезла в кошелек и вытащила визитку того самого паренька с рюкзачком. Долго рассматривала ее, вертела в руках. Константин Рукавишников — экскурсовод. Звонить — не звонить? * * *
— Меня Кира зовут. Вы помните? * * *
Они встретились на Петроградской. Прогулялись в темноте вдоль Петропавловских стен и забрели в какое-то захудалое кафе на Добролюбова. Не то кафе, не то рюмочная. Присели за стол. Костик заказал бутерброды и коньяк.
Кира огляделась. Вокруг сидели усталые неухоженные люди, и она, на удивление, почувствовала себя среди них уютно, будто попала в правильное место. Казалось, рюмочные в этом городе мало изменились с тех пор, как Раскольников выпивал с Мармеладовым.
— Ты сейчас одна?
Кира кивнула, пережевывая холодную буженину. У нее ломило все тело, хотелось побыстрее накидаться коньяком, чтобы по ногам прокатывались приятные волны.
— А как он?
— Кто?
— Муж?
— Переламывается насухую.
Костя многозначительно закивал.
Он принес еще коньяку.
— А ты сама не?..
— По вене? Не-е — не мое.
Костик рассказывал о детстве. О том, как любящие родители вывозили его летом на дачу на Финский залив. В городе бабушка водила по музеям, а с дедушкой он спешил к двенадцати часам в Петропавловку, чтобы не пропустить залп пушки. У него две квартиры, доставшиеся ему в наследство. Он их очень удачно сдает и надеется, что это будет обеспечивать его всю жизнь.
Кира слушала складный рассказ Костика, и ей пришла в голову мысль, что разница между ними такая же, как между человеком, который вчера вернулся с войны, и тем, кто, имея бронь, благополучно жил в тылу. То есть разница огромная. И ничьей вины в этом нет. А только вот сидит она теперь перед ним вся израненная, и он ей даже немного завидует. И пусть она прилично уже накидалась, но не настолько, чтобы демонстрировать ему свои раны и увечья. Дело это интимное. Не станет она с каждым делиться. Только с таким же, как она сама.
Костя смотрел на Киру, как смотрят на андеграундную картину. Хотелось бы понять, да мудрено написано. Приходится отходить на пару-тройку шагов, прикрывать глаза, вглядываться в крупные яркие мазки. Намалевано — не разобрать ничего. Только и остается — тактично улыбаться в знак одобрения.
Кира рассматривала публику в рюмочной. Напротив сидела хрупкая женщина за пятьдесят, в шляпке с недлинной вуалью. Она выпивала коньяк и закусывала бутербродом. Жевала не всей челюстью, а одними губами, отчего была похожа на птичку. После заказала кофе. Чашку держала, манерно выпятив мизинец в сторону.
Два бородача, сидевшие сбоку, были похожи на геологов советских времен. У ног их лежали потертые уставшие портфели. Мужички что-то горячо обсуждали, и было видно, что они не столько выпить пришли, сколько погреться и пообщаться, а заодно уж, разумеется, и выпить.
