Вот уже три недели Серега не выходил из дома. У парадной дежурили «друзья», готовые в любой момент прийти на помощь: надыбать денег и метнуться к барыгам за дозой.
У наркоманов своя дружба. Каждый норовит «спасти» выкарабкивающегося другана во что бы то ни стало. Сложно смириться с тем, что кто-то оказался сильнее тебя — кто-то смог бросить, а ты не можешь. И гниешь заживо. И живи с этим, падаль. Смотри, любуйся, как он с женой отдыхать ездит, бабло загребает, потому что он сильный, а ты никто. Червь. Иди уколись, чтоб не так тошно было.
И чтобы не терзаться попусту, любой наркоман со стажем старается не дать собрату покинуть ими всеми любимый кружок по интересам. Ведь со временем интерес остается только один.
Серега эту фишку давно просек и поэтому из дома не выходил и на звонки не отвечал. Если начинали ломиться в дверь, подходила Зоя Викторовна и через дверь объявляла, что сын ее, мол, уехал, и неча пороги зазря обивать. Серега же в это время закидывался таблетками, запивал водкой, предварительно купленной с большим запасом, и ходил по квартире, сшибая углы. О том, что на свете есть Кира, мама, собаки, он не то чтобы забыл, а только у него появилось ощущение, что все они неживые, ненастоящие. А настоящей была только боль, от которой никуда не деться ни днем ни ночью.
Зоя Викторовна затихарилась. Сидела по углам, сторонясь сына, как медведя, раньше времени вышедшего из берлоги. Она не понимала, что происходит. А может, не хотела понимать.
Серега потерялся во времени. Не мог точно сказать, как давно сидит взаперти, не знал, где Кира и почему мама телепортировалась из станицы и теперь спит сидя в его кресле.
На десятый день боль стала отступать.
Есть не хотелось. Спать не моглось. Серега молча курил у открытого окна. Разговаривать с матерью не было сил. Зоя Викторовна, убежденная, что молитвы ее услышаны и сын наконец-то пошел на поправку, кинулась печь блины на опаре.
В окно Серега увидел собак, снующих у парадной. Давно он их не кормил. Как они там? Веруня их, само собой, не бросит, но и она человек непростой и зависимый. Во дворе собак подкармливали, но всерьез никто этим не занимался.
А вот и Герда. Серега любил ее. Очень захотелось выйти на улицу, услышать лай, собачью суету. Костей, жаль, нет. На рынок смотаться? Заодно и воздуха хапануть, а то он тут совсем скис.
Серега обувался, а Зоя Викторовна суетилась возле него.
— И куда ж ты, охлашенный, кинулся? Тесто-то уж поднялось, блины скоро будут, а он помчался. Опять занеможешь. Лежи! * * *
Герда знала, что хозяин дома. Было у нее особое чутье. Она и сама понять не могла, откуда знание это пришло к ней, а только знала, и все. Прибежит, к примеру, к парадной, покрутится там-сям, поймет, что Серега уже ушел, и тут же помчится его искать. А уж все его дороги, закоулки она знает. Выходит Серега, а она уже тут как тут — его ждет. Как нашла? Такая вот собака. Не собака, а клад. Или, наоборот, прибежит, сунет нос свой туда-сюда и сядет ждать у парадной. А тут и Серега с костями. Вот так у них всегда и было.
А тут он давно из дома не выходил. Герда извелась вся. В парадную пыталась проскользнуть — не пускают. Это все Павлик. Он на одной лестничной площадке с хозяином живет. Мерзкий тип. Раньше был лучше. А теперь вконец оскотинился. Собак гоняет, а на Герду в особенности зуб точит. Паршивой ее называет. А какая она паршивая? Это аллергия. Нельзя ей что попало есть. А на улице выбор невелик — вот и лезет шерсть клочьями.
Герда знала, где окно хозяина. Никто не объяснял. Просто знала, и все. Вот только хозяина в окне она давно не видела. За Кирой бегала, на рынок за едой, к Веруне. А тут прибежала, села, смотрит — вот он, родимый, в окне. И радостно стало Герде, так что стала она подпрыгивать на месте и подвывать. Хозяин в окне исчез, а через минуту уж и сам появился. Живой! Настоящий! * * *
Кира шла к дому и переживала, куда запропастилась дурная собака. И вот ведь какое дело — живешь себе без любви, без собак. А потом появляется какая-нибудь лохматая псина. День, другой, третий — и вот ты уже не можешь без этой слюнявой морды. Переживаешь, где она и что, и иной раз думаешь — на хрена? Жила же без этого. Но уже никуда не деться, в ловушке ты — судьба теперь твоя такая — чтобы сердце беспрестанно екало.
И у парадной собаки не оказалось. * * *
— Ты его знаешь?
— Нарик какой-то. Убитый, по ходу.
— Давай на люк его оттащим. А то замерзнет.
— Тяжелый, сука!
— Баскетболист.
— Ага, филателист!
— Собаки откуда-то набежали…
— Че делать-то будем?
— По-хорошему, скорую бы вызвать.
— Пульс есть.
— Глянь, глаза открыл. Очухался.
— Але, гараж, слышишь нас?
— Бормочет что-то. Не пойму. Слышишь?
— Говорит, позвоните Кире. * * *
Кира в это время в третий раз выходила во двор с пакетом сосисок в надежде увидеть Герду. 9
— Проходи, Кирочка, проходи, дорогая! Давай пальто. Я повешу.
Зоя Викторовна топталась у порога, перекладывая кухонное полотенце из одной руки в другую.
— Он дома? — спросила Кира.
— Только привезли.
— Как он?
