— Живой навроде, — прошептала Зоя Викторовна и нарочито громко спросила: — Ты поужинаешь с нами, Кирочка? Поешь борщечка. Только сварила.
Кира прошла на кухню. Там на табуретке, закинув ногу на ногу, сидел Сережа. Кира села рядом.
— Живой?
Сережа посмотрел ей в глаза и улыбнулся.
— Да куда ж я денусь?
И по тому, как он открыто посмотрел ей в глаза, она поняла, что он в порядке. За последний год она безошибочно научилась читать по его зрачкам. Теперь Сережа выглядел уставшим и постаревшим, но глаза были те же. Родные зеленые глаза. И та же улыбка.
— А с зубами что?
— Выбили, по ходу. Прикинь, ваще не помню.
На кухню, шаркая тапочками, пришла Зоя Викторовна и принялась накрывать на стол.
— Вам помочь? — привстала Кира.
Но Зоя Викторовна махнула рукой.
— Сиди.
И вот Кира опять в стенах родной живопырки, в компании родных людей. Так вышло, что другого дома и другой родни у нее нет. От усталости гудели ноги. Казалось, тело вот-вот выпустит на волю боль, сидевшую в ней долгое время.
Зоя Викторовна разлила борщ по тарелкам.
Они сидели за маленьким круглым столом, голова к голове, и какое-то время ели молча.
Красно-бурая живительная жидкость разливалась по телу, возвращая силы и надежду, и Кире казалось, вместе с этим в кухне с казенно-зелеными стенами разливалась благодать.
— Как по соли? — спросила Зоя Викторовна, зачерпывая очередную ложку борща.
— В самый раз.
— Капусты навалила — ложку не провернешь, — буркнул Сережа.
— Гляди, отдохся, — возмутилась Зоя Викторовна, — то вообще не видит, что ест. А тут капусту он разглядел.
И, махнув в Сережину сторону полотенцем, добавила:
— Одну воду хлебать прикажешь? Ешь давай!
Теперь они опять какое-то время ели молча.
Кира слегка толкнула Сережу локтем.
— Кто тебя подобрал-то?
— Ох, Кирочка, представляешь, — ответила ей Зоя Викторовна, — стою я у плиты, а тут женщина в дверь звонит, говорит, ваш Сережа там лежит.
Свекровь руками показывала, где именно у плиты она стояла, откуда пришла женщина и где именно за окном лежал Сережа, так что всем все сразу стало понятно.
— Я как кинулась. На улице-то, поди, не лето.
Сережа пальцами отделял разваренное мясо от кости.
— Меня, по ходу, когда я отключился, кто-то оттащил на канализационный люк. Там тепло. Трубы. Иначе замерз бы на хрен.
Зоя Викторовна кивала в знак одобрения.
— Меня собаки мои нашли, а на лай Веруня прибежала. И уж потом за Катькой сбегала. Катька на Искровском как раз в дневную смену была.
— С Верой Петровной я уже давно знакома, — объяснила Зоя Викторовна, — и вот теперь с Катериной Господь свел. Милая такая женщина, если б не она, страшно подумать, что бы было. Уж не знаю, как ее благодарить. Завтра в церковь пойду, свечку за ее здоровье поставлю.
Сережа вертел в руках большой говяжий мосол, приглядываясь к нему, как к драгоценному камню.
— Катя-лыжница. Кира ее знает, — добавил он.
— Ты с ней знакома? Такая приятная женщина.
Кира кивнула.
— Она с ребенком ее сидела.
— Кирочка, вы работаете вместе?
— Вообще-то, она на Искровском работает. Проституткой, — сказала Кира.
Зоя Викторовна отложила ложку.
— Как проституткой?
— И заметь, тоже без трудовой книжки, — добавил Сережа.
— Надо же! И лыжница к тому же?
— Да нет, у нее просто фишка такая. Она своими двумя руками может удовлетворить двух мужчин, прикол в том, что руки у нее двигаются синхронно, — Сережа изобразил руками движение подобное движению лыжника и добавил: — и, как говорят мужики, к финишу они приходят тоже одновременно, тютелька в тютельку.
Зоя Викторовна покачала головой.
— Надо же! Есть же способные люди. А меня вон сколько учили корову доить, бесполезно, бестолковая я. А Катя вон небось зараз бы выучилась. Кирочка, а как же ты с дитем ее сидела?
— Сережа притащил. Кате в ночь на работу. А ребенка некуда деть.
— Мам, я тут заместо профсоюза у незащищенных слоев населения. А Кирюха тут с Катькиным дитем прошла годовой курс по литературе. Та потом все ходила и цитировала: «Вдруг из маминой из спальни кривоногий и хромой…»
Сережа потянулся за сигаретой, но Зоя Викторовна в эту же секунду метнулась к кастрюле и ловким движением налила сыну еще борща.
Он развел руками.
— Ну куда?
— Ешь, тебе говорят!
Взгляд матери был неумолим, он взял ложку и принялся хлебать борщ.
Кире она подлила тоже.
Сережа, разламывая крупный кусок картошки ложкой, сказал:
— Ты знаешь, меня мама прополисом лечит. Мумие обещала достать. Прошлой ночью заговоры надо мной читала, говорит, это все от сглаза.
— Тебе в деревню надо, — сказала Кира.
Зоя Викторовна потянулась за лежащим на подоконнике журналом.
— Я тут еще один рецепт вычитала. Мать-и-мачеху завтра заварю.
— А ты со мной в деревню поедешь? — спросил Сережа, хитро улыбнувшись.
— Я не могу. Я книгу к выходу готовлю. Что я в деревне буду делать? На птицефабрику пойду?
— Поехали, Кирюх. Прикинь, рыбалить вместе будем. Знаешь, казаки говорят не «рыбачить», не «удить», а «рыбалить». А потом вялить будем. Чехонки навялим на всю зиму. Люблю чехонь.
Зоя Викторовна отложила журнал и погладила Киру по голове.
