А еще казалось, что солнце и весь мир теперь на ее стороне. И ничего не страшно!
23. Наркотические вещества амфетаминовой группы, запрещены на территории РФ.
22. Густые сливки, снятые с топленого молока.
21. Является наркотическим веществом и запрещен на территории РФ. —
20. Пирог, блюдо казачьей кухни.
25. длинноногая
24. М. А. Паникаха в 1942 году при защите завода «Красный Октябрь» совершил подвиг — облитый горящей смесью из разбившейся зажигательной бутылки, смог добежать до вражеского танка, разбить остальные бутылки об моторный отсек и уничтожить танк.
Часть третья
— Давно тут? — спросил он.
— Неделю. А ты?
— Два дня.
Он рассматривал ее с любопытством. Ботинки, джинсы, свитер. Задержался на волосах.
— Я не лежу тут. На капельницы хожу. Дневной стационар.
Кире показалось, будто она оправдывается. Когда доктор объявил ей диагноз, оказалось, что о своей болезни рассказывать всем подряд не хочется. Будто что-то грязное было в этих подлых палочках Коха. Будто поражали они только самых недостойных, на которых и должна свалиться вся грязь мира.
На работе сказала, что заболела воспалением легких. Олег Михайлович громко охал в трубку, говорил, что, как он и ожидал, курение «добило ее тщедушное тельце».
Они сидели в коридоре больницы в очереди на капельницы.
— А я тут лежу. Не местный я. В мореходке учился. В Нахимовском.
— Заболел как?
— Подрался с одним типусом. Руку сломал, ну, и еще там кое-что, по мелочи. И закрыли меня.
Теперь наступила очередь Киры его рассматривать. А он сидел не смущаясь. Смотрите, мол, вот он я! Даже больничная пижама и войлочные тапки смотрелись на нем особенно, по-хипстерски.
— Через полгода кашель начался. Лечили-лечили. Проверили — тубик.
По коридору туда-сюда ходили медсестры. Пациенты передвигались медленно.
— Видишь, как они ходят? Через месяц мы так же ползать будем. Это химиотерапия. Яд. А выхода нет — без лечения кони двинешь. У меня вчера за стенкой баба умерла. Говорят, поздно обратилась. У молодых лучше ответ на лечение. Тебе сколько?
— Тридцать.
Молодой человек округлил глаза и хлопнул ладонью себе по ляжке.
— Бляха-муха! Я думал, тебе как мне.
— А тебе сколько?
— Двадцать два. * * *
Кира вставала по будильнику, одевалась в темноте — свет включать не хотелось. Зачем нарушать гармонию распада? Тьма так тьма. И никакими лампочками ее не разбавить. У парадной дожидалась Герда, и они шли к метро.
Рома, парень из Нахимовки, «зашибал» ей стул в коридоре. Пришлые стояли у стеночки.
— А почему тебе капельницы в палате не ставят? — спросила Кира. — Лежал бы себе без очереди.
— Я сам попросился. Людей видеть хочу. У меня в палате хер какой-то мутный. С ним не поговоришь. А тут движуха. Тебя вон встретил.
Проходящие пациентки и медсестры заглядывались на Рому. Было видно, что он к этому привык.
— Я пока в больнице тюремной лежал, у меня там медсестра была. Пригрела меня, подкармливала. Рассказывала мне, как зэка одного любила, а тот к мужикам привык. Так он просил, чтоб она его того… черенком от лопаты. Прикинь?
— И она соглашалась?
— Ага. Любовь…
— И чем любовь кончилась?
— Откинулся он и забыл про нее. Мужика нашел себе.
— Вместо лопаты?
— Типа того.
Женщины у стены переглянулись. * * *
Они укладывались на кушетки. Подходили медсестры, нащупывали вену, щелкали по ней пальцем и быстрым умелым движением вставляли иглу, после чего убегали. Капаться приходилось долго. За окном виднелась стена второго корпуса, серая, как дневной свет, проникавший сквозь губчатое небо. Глаз от долгого лежания замыливался, и трудно было понять, где заканчивается стена и начинается день.
На Дыбенко ее встречала Герда. Они заходили в магазин, потом сидели на лавочке, смотрели на прохожих, после чего расходились каждый в свою конуру. 2
Она не видела его уже месяц.
— Я-то? Я нормуль, Кирюш. Морда лица покраснела только. Доктор сказал, что это печень.
В трубке слышался женский смех.
— Да не цирроз. Просто такая реакция на таблетки. Ты жути на меня не гони. Я тут среди пациентов самый здоровый, в натуре, ты бы видела местный контингент. Одни бомжи.
Кира услышала возмущенный женский возглас: «Сеня, он нас бомжами назвал? Козел!» Постепенно голоса стихли. Кире показалось, он вышел из палаты.
— Мой сосед по палате печень свою на руках носит. Она такая большая, как воздушный шар, ее на ходу поддерживать надо.
Так было всегда. Кире мерещилось самое страшное. Но стоило только услышать его голос, как тучи рассеивались и появлялась надежда. Раз он смеется, значит, все не так плохо. А он смеялся. Он умел смеяться, даже когда вокруг него было совсем не смешно. Умел находить единственно правильные слова. Словно укладывал ее в колыбель и начинал качать туда-сюда, и все беды и горести забывались.
— Для бомжа тубиком заболеть — это как в лотерею выиграть. Год можно жить тут на всем готовом. Ол инклюзив.
