Уже давно она научилась определять его состояние по голосу. И сейчас слышала того здорового Сережу, который не собирался гнить в этом логовище.
— Я-то? Ну как тебе сказать… Не часто, но случается. Чисто так, для поддержания тонуса. Кирюш, это дерьмо везде достать можно. Я сейчас в детский сад попаду — и выяснится, что там местный сторож имеет выходы на нужных людей. Наивная ты…
В трубке опять послышался женский смех и мужской голос: «Серый, ну ты че там?»
— Ты-то как, малыш?
— Меня на Лиговку отправили. Живу в темноте. Свет вижу только из окна больницы, пока под капельницей лежу. Да и какой это свет? Серость одна. Все серое. Еда, больница, город, жизнь. Один плюс — время появилось, и я начала писать.
Он прикрикнул, и гогот прекратился.
Кира сидела на балконе с сигаретой. От Сережи ее отделял час езды, но казалось, что голос его звучит откуда-то издалека, будто между ними непроходимые горы и леса.
— Валяй, Кирюха! Опиши наше днище. В натуре, как этот, как его… Горький… «На дне», ебтыть! Наш ответ Чемберлену. Я, конечно, не писатель. Но я жизнь видел. Я хавал ее ложками, как черную икру из трехлитровых банок. Помнишь, у нас икра тухла? Мы ее, сука, жрать не успевали. Мы с тобой пожили, малыш! А теперь жизнь моя стухла. Убежала, как это… как молоко из маминой старой алюминиевой кастрюли.
Кира хотела напомнить ему, что это он сам, сам. Своими руками. Но он перебил ее.
— Вот только не начинай. Знаю, не надо было всего этого. Мой косяк. Ты пойми, я ведь раньше как жил?
Слышно было, как он хлопнул дверью, чиркнул зажигалкой, и она вышла на балкон, закрыла за собой дверь и тоже чиркнула зажигалкой.
— Понимаешь, меня жизнь сама по себе вставляла, без всяких там спидов [26] и остального говна. Господь на меня весь этот свой сыпучий натюрель вываливал, весь этот свой дас ист фантастиш…
Ей послышалось, что он сделал глоток:
— У меня ж энергии было — заебись как много. А потом, бляха-муха, эта сучья жадность. Когда бабла и всего остального до хуя, то хер ли обламываться. Прикинь, у тебя все есть, а тебе, сука, хочется больше. Как той старухе с ее голимым корытом. Ну и все, приехали! Прикрылась божья лавочка с ее натуральной благодатью. Не все коту творог — когда и мордой об порог. Говорится же, что верблюду с баблом пролезть в это милипиздрическое игольное ушко ни хуя не удастся…
Сережа замолчал, по всей видимости, чтобы опять сделать глоток, и в эту секунду связь прервалась. И сколько Кира ни пыталась дозвониться, телефон уже был выключен.
И опять стало мерещиться самое страшное. Его унесли в реанимацию. Или даже хуже — он вышел за территорию больницы, принял что-то и отключился, и теперь его никто не найдет и не спасет.
Кира открыла кухонный шкафчик, достала графинчик.
Она слышала женский смех. Это хороший знак. Они его спасут. Лишь бы жив был. Пусть тысячи хохочущих баб будут рядом с ним. Плевать! Только пусть живет!
А Сережа, сделав глоток из заныканного за пазуху шкалика, заметил, что телефон отключился, и побрел в палату, где шобла местная замутила пожрать. Ужин давно прошел, а закуси нет. Да и какой там ужин — одно название.
Больница в Павловске так себе. Порядка в ней мало. В палатах пьют, водят шашни. Таскают жратву из холодильников. Днем ходоков отправляют за водярой, случается, и за дозой. Медперсонал закрывает глаза на многое. Такой контингент. Такая больница. Есть установка — больных прежде всего надо вылечить. А на борьбу с их вредными привычками ни сил, ни ресурсов ни у кого нет. Капельницы днем прокапали, вечерние процедуры провели, температуру померили. Главное, чтобы все шито-крыто, чтобы не на глазах. А остальное — неважно. Этим вон пусть наркология занимается. От всего все равно не вылечишь.
— Вы знаете, дуры, чем моя Кирюха занимается? — с вызовом спросил Серега баб, сидящих у стола.
Компания среагировала не столько на слова, сколько на интонацию.
— Блядством она занимается, — ответила косо постриженная Ленка, — пока ты тут…
Она хотела добавить что-то еще, но Серега отвесил ей такого леща, что та с грохотом свалилась со стула. Валька и Сеня ржали, оголяя зияющие, как черные дыры, беззубые рты.
Серега встал, подошел к окну. У него было правило — не бить баб. Но уже не осталось никаких правил. Его самого уже почти не осталось. Облупленные рамы, дырявый линолеум, чахоточные бродяги за столом. Сеня подливает Вальке водки в железную кружку, Ленка поднялась, поправляет задравшийся халат, трет ушибленное место и косится на Серегу. Назвал их бомжами. А сам он кто? Ничего не осталось. И Ленка права, и Киру он потеряет. Уже потерял. От этой мысли совсем тошно сделалось, так что он отвернулся и уставился на почерневшие сугробы. Жизнь таяла на глазах, как эти сугробы. Растворялась в едкой грязи. Он искал, за что зацепиться, как не пропасть, — и не находил. Дно. Днище.
