Солнце, обессилевшее после многодневного сидения взаперти, выглядывало из-за туч и тут же пряталось. С каждым днем вылазки эти становились все более привычным делом. Выползало оно, кряхтя и жмурясь. Охало, ахало, но светило.
Теперь шла Кира по хрустящему снегу и вспоминала, что еще несколько недель назад хотела заснуть и не проснуться, а вот теперь кто-то невидимый протянул ей руку. И даже не одну, а две руки. И вот она в его ладонях маленькая, как пушинка. И что бы ни было — он ее не покинет. Все по силам дается. И крест всегда по силам.
Звонил Сережа. Говорил, что все хорошо. Говорил, что пошел процесс рубцевания. Говорил, что скоро можно будет к нему приехать.
А после звонила Зоя Викторовна. «Плохо все, Кирочка, плохо, — говорила она. — Каверна увеличилась, задела сосуды. Кровь горлом пошла. Врачи говорят, надо оперировать. Организм не борется. Нет положительного ответа на лечение. Исхудал. Еле ходит».
И Кира дрожащими пальцами жала на кнопки. Сережа отвечал не сразу. «Паникует мать, не слушай ее, — говорил он. — Тут мрут все. Но я крепкий старик Розенбом. Выдюжу. Мы еще летом навялим с тобой чехонки».
Кира верила и не верила.
«Поедешь со мной летом в станицу?» — спрашивал он. * * *
Давно, в Волгограде еще, когда он спотыкался, читая ее стихи, и просил непременно написать роман исторический или детектив на крайняк, она отнекивалась. «Для этого опыт нужен, — говорила она. — Понять надо, что к чему в этой жизни». А он поднимал ее на руках, как ребенка, к потолку. «Отсюда видать? — спрашивал он. — Жизнь видать? Ничего-ничего, — говорил он, возвращая ее на землю, — со мной поймешь».
Даже если и стала бы тогда писать, ясное дело, не вышло бы ничего путного. А теперь, не спросясь, начали выползать из щелей воспоминания — и важные, и не важные — и складывались в истории. Будто кто-то сверху светил ярким фонариком на давно забытые лица, улицы, предметы, и можно было разглядеть забавные мелочи, расслышать шепоток.
И возникал в памяти кудрявый армянский дед, сидевший за швейной машинкой. Ступня правой ноги его раскачивалась взад-вперед, машинка начинала стрелять пулеметной очередью, и строчка проносилась с молниеносной скоростью. Вжих! Носок ноги клонился вниз. Вжих! Вжих! Вжих! Дед казался волшебником.
В том городе Кира была хозяйкой. Знала все улицы наперечет, а улицы знали ее. А деда — так вообще знал весь город. Пойти прогуляться с ним — дохлый номер. Приходилось останавливаться на каждом шагу и ждать, пока он наобнимается с усатыми дядьками в широких кепках, и те, пошумев, похлопав деда по плечу и спине, замечали Киру и начинали щипать ее за щеки. «Машаллах! Машаллах! Машаллах!» — говорили они и качали головами с восхищением. А дедовы знакомые тетки щипали Киру за щеки и, улыбаясь так, что глаз их почти не было видно, одинаковыми тонкими голосами подвывали: «Аялла! Аялла! Аялла!»
В мастерской дед не спеша, со знанием дела готовил себе обед. Можно было валяться на диване, болтать ногами и ждать, когда сварится баранина с картошкой на четырехногой электрической плитке.
— Джана, кушать иди, да-а! — нетерпеливо звал дед. — Лаваш, бери, да-а! Зелень бери! Лук бери!
Дед ел с большим аппетитом. Пальцами захватывал пучок зелени, макал в соль и отправлял в рот. Затем опрокидывал пару стопок. «Пять капель, — говорил он. — Больше нельзя — еще работать».
После работы заходили друзья. Армяне, азербайджанцы, евреи, русские. Дед выпивал еще. Становился веселым. Много шутил. Его кудрявый чуб закудрявливался еще больше.
Дед готов был скупить Кире все сокровища мира, но в советских магазинах ничего не было, поэтому по дороге домой он покупал ей яблочное пюре. А Кира непременно желала нести баночку сама в своем кармашке. Дед качал головой, но снимал заветное лакомство с железного прилавка и отдавал Кире. За углом баночка предательски выскальзывала из малюсенького кармана и разбивалась вдребезги, а пюре расплескивалось по серому асфальту. «Ай, бала, — бормотал дед, — не плачь, да-а, не плачь! Еще купим, да-а». И они снова шли в магазин. Дед подзывал темноволосую продавщицу, та приносила точно такую же баночку, дед брал ее и протягивал Кире. «Сама понесешь?» Кира качала головой. «Ну, хорошо, хорошо, джана, как скажешь, только ты решаешь, только ты», — соглашался дед. И нес баночку сам. * * *
Бабушка работала кассиром и выдавала зарплату работникам кинотеатров города. Ее уважали. В той стране стыдно было забирать зарплату до копейки, и работники оставляли мелочь на радость бабушке. А она считала эти деньги признанием ее вклада в советское киноискусство.
