И вспомнил, как давно, перед свадьбой, пришел он домой, а Кира ходила по дому в чалме из полотенца. Присел на диван, а она подошла, уселась ему на колени. И разговор он завел издалека, как только он умел. Пора, мол, тебе, Кирюха покреститься. Та в непонятках: зачем? И так хорошо. А он — надо так, мол, устроить, чтобы они не только на этом свете были вместе, но и на том. Он-то по-любому на тот свет раньше попадет — это к гадалке не ходи. Но он ее дождется. Только надо так, чтобы без динамо. Вот чего-чего, а динамо он не любит.
То, что Кира его не оставит одного на том свете, Серега не сомневался. Тут жизнь эта сучья его с дерьмом смешала. А там все будет по-другому. Только он и она.
— Валентина, — Сеня погладил одутловатую женщину по щеке, — на хрена, ты, Валентина, кадришь санитара-шелупиздрика?
Валентина подпирала тяжелый подбородок широкой красной ладонью.
— Слышишь? Кончай ты эти хуйнаны разводить, — и, поднеся Валентине кулак к носу, добавил: — Это я только с виду нихуя-нихуя, а то как еб твою мать, так лучше ну его нахуй. 3
Через две недели лечения Кира заметила, что наклониться завязать шнурки она может, а вот подняться — уже нет. И, выдохшаяся, она садилась на пол, стараясь набраться сил для следующего рывка.
Дорога к метро давалась с трудом. Каждый шаг отдавался во всем теле, будто ноги отяжелели, а суставы заржавели. Но она шла. Герда забегала вперед, скулила, вертела хвостом, не понимая, в чем дело, почему они идут так медленно.
Странное дело, думала Кира, сил ведь нет, а она идет. А может, нет смысла в этой ходьбе? Может, лечь в кровать и не вставать. Повернуться к стенке, уснуть и не проснуться. Мысли, как и ноги, тяжелые, неповоротливые, ослабленные ядом таблеток, маленькими шажками совершали свой бесконечный путь по кругу.
После капельницы она заходила в палату к Ромке — отлежаться.
— Слышь, чувак, — Ромка тормошил мужчину, спящего на соседней кровати.
Тот просыпался, озираясь по сторонам.
— Погуляй, у меня гости.
— Никуда я не пойду, — глухо отзывался мужик, поворачивался к стенке и накрывался с головой одеялом, — делайте что хотите, я уши заткну.
— Вот гондон! — раздражался Ромка.
Кира ложилась на Ромкину кровать, закрывала глаза и в ту же секунду засыпала. Ей снилась бабушка-молоканка. Она месила тесто и задорно спрашивала: «Куренок, пышки бу-ушь?» Лицо бабки расплывалось, как тесто, так что сложно было ее узнать. Но руки, месившие тесто, Кира узнала бы из тысячи других рук. Большие белые руки.
Пышки шкворчали на сковороде. «А беляши бу-ушь?» И белая рука ловко внедряла кусок фарша в тесто.
Когда она ложилась с бабкой на широкую кровать, та накрывала ее одеялом, похлопывала по спине и мычала колыбельную. Слов не было. Одно мычание. Но в этом мычании было столько немой любви, что оно заменяло все слова мира. «Не спится, куренок?» — спрашивала бабка, улыбаясь золотыми зубами. В том, что все добрые бабушки должны быть непременно с золотыми зубами, Кира не сомневалась.
И не успев разгадать, что за слова скрывались за бабкиным мычанием, она засыпала в том самом сне, а когда просыпалась, видела сидящего у нее в ногах Ромку. Лежала какое-то время, собираясь с силами. Приходилось бороться с тошнотой. Медсестры советовали пить молоко, но сейчас молока не было. * * *
На следующий день после такого дневного сна Ромка спросил ее:
— Ты не русская?
— Русская.
— На цыганку похожа.
— Русские разные, — ответила она давно выученной фразой, — страна-то большая.
Ромка наклонился к ней ближе и потянулся рукой к ее кресту.
— Зачетный, — и, отодвинувшись, добавил: — Я тоже крещеный. Только я в эту тухлятину не верю.
Он засунул в рот леденец и продолжал говорить с торчащей палочкой во рту.
— Мать меня по детству по монастырям таскала. К иконам, всеми облизанным, заставляла прикладываться.
Ромка вытащил леденец и рассмотрел его на свет.
— А попы водку жрут и на мерсах разъезжают.
Кира хотела было рассказать ему притчу о сеятеле, но промолчала. Она мечтала о стакане молока.
— И ты, типа, веришь в вечную жизнь?
Кира кивнула.
— И то, что огонь пасхальный сам сходит?
Кира опять кивнула.
— Умная девка! А мозги засраны по самое не хочу. 4
Стихов Кира давно не писала, а тут вдруг вырвалось у нее, как кровь чахоточника с кашлем. Все старое, забытое и сегодняшнее, пока непознанное, стало укладываться в слова. Из слов складывался пазл, в котором узнавала она свою жизнь. И рада уже была болезни, как радуются люди дождю, смывающему пыль и приносящему облегчение.
И вот молодой усатый врач, рассматривая снимки, похлопал ее по плечу. «Хороший ответ на лечение», — сказал он, покручивая ус. Хороший ответ на лечение! Этих слов ждет каждый, кому подлые палочки Коха подставили подножку. Через три месяца беспамятства, темноты, тошноты — хороший ответ на лечение. Это значит, правильной дорогой идем, товарищи! Значит, окопались они, суки, по подворотням и чердакам. Но за Волгой для нас земли нет! Предстоят бои за каждый переулок, за каждый этаж!
