А может, бросить эту университетскую тягомотину. Вставать в полдень, на балконе не спеша пить кофе, выкуривать сигаретку-другую, рассматривая листья на деревьях и белье на соседском балконе, бродить и забредать в самые глухие рюмочные, выпивать стопарик-другой, закусывая бутербродом с бужениной, а лучше с семгой, а еще лучше с икрой, слушать людей и писать, писать, писать. Замечательный план. Но только где взять деньги?
Но впереди еще было как минимум два месяца, а жизнь учила не загадывать надолго. * * *
— Румынское гражданство получу и в Таиланд поеду. Дайвингом займусь. Зря, что ли, в мореходке впахивал?
Они сидели у рентгеновского кабинета. Ромка был полон надежд на новую жизнь.
— А ты?
— Думаю.
— А знаешь, я даже рад, что со мной эта херня приключилась. Так бы в Нахимовском и гнил… * * *
Удивительно, но люди были благодарны болезни. Этому дракону, испепеляющему все на своем пути.
Не сразу, а после, когда начинали выкарабкиваться.
Живет человек своей привычной жизнью. Ссорится с женой по пустякам, ходит на постылую работу, напивается в выходные, и все крутится, как заезженная виниловая пластинка. Но кто-то вдруг берет и вырубает эту музыку. И наступает тишина. Тягостная, но целительная. И поневоле человек начинает прислушиваться к себе. Через боль. «Когда же я это все упустил, — утирая слезы, бормочет он. — Когда жизнь стала ненастоящей?»
Жизнь Киры разделилась на «до» и «после». И все, что было «до», стало медленно погружаться во мрак. Но и впереди ничего не было. Она сражалась с пустотой, пыталась населить ее живыми и неживыми предметами, но ничего не выходило. Ноль. Конец. Смерть.
Что с ней не так? «Хороший ответ на лечение», — сказал доктор. Это удача. Подарок небес. Она будет жить!
Но жить не хотелось.
Многие часы Кира наедине с самой собой, как с ребенком, пыталась договориться. Терпеливо задавала вопросы, выслушивала ответы. Но все было не то, не то…
— Кирочка, вы списки финнов видели? Там один профессор едет. Русист. По вашей теме. Петербург Достоевского и что-то еще. Мы вас в кураторы записали. Мика Лехтинен. Он первый в списке. Видели?
Кира перебирала бумаги, смотрела и не видела. Сложно сосредоточиться. Без таблеток — никак, но у них куча побочек, а пить их — как минимум год.
— Кирочка, список статей для сборника сначала мне на утверждение.
Олег Михайлович теперь не искал любой возможности приблизиться к Кире и быстрым движением нашкодившего школьника откинуть завиток с ее лба. Он говорил, не вставая из-за стола. Боялся заразиться. И страх этот можно было ему простить, но почему-то прощать не хотелось. Не было больше совместных обедов, игр в теннис. Именно Олег Михайлович распространил по университету новость о том, чем именно она больна. А ведь мог бы и промолчать. Больничный длился шесть месяцев. У нее улучшение. Она не заразна. К чему все это?
У Киры было странное чувство, будто ее должны были казнить, но непонятно по каким причинам заменили казнь на каторгу и последующую ссылку. И следовало радоваться этому. Но радости не было. А был немой вопрос — почему же ее тогда не убили? Может, оно и к лучшему было бы. Раз — и все.
Олег Михайлович потирал руки. Если удастся выделить деньги на проект, он отправит ее в Финляндию. А Кира считала, начальник хочет побыстрее от нее избавиться. Стоит заболеть, как кажется, от тебя все шарахаются и тайно за спиной моют руки с мылом. Она и раньше чувствовала себя здесь чужой, а теперь так вообще. Сережа, Зоя Викторовна, Веруня, бродячая Герда — эти шарахаться не станут. Не станут говорить в сторону, чтобы случайно не надышаться палочками Коха. * * *
Эта зима была слишком долгой. Весна, казалось, не наступит никогда, но она наступила. И опять зеленой взвесью покрылись ветки деревьев. Старушки, выползшие из нор, плавно перемещались по двору вместе с солнцем, подставляя свои безжизненные морщинистые лица слабым лучам.
Кира тоже по привычке выходила на солнце, тоже подставляла лицо. Но у нее внутри сломалось зарядное устройство. Солнце грело, но не питало, и зелень глаз не радовала.
— Я, может быть, уеду, — говорила Кира Герде.
Но та, объевшись сосисок, лежала у скамейки и не сильно прислушивалась.
Надо было рассказать Сереже, но Кира оттягивала этот момент. И вроде бы не жили они уже вместе и не было у нее мужа, а выходило, что был. Или кто он ей?
Изо дня в день ходила она по замкнутому кругу, пытаясь ответить на вопрос, как вышло, что человек-скала на ее глазах превратился в развалину. Что она пропустила? Что сделала не так? Где была та поворотная точка?
Тогда еще, в Волгограде, бывало, приходил он вымотанный, тянул ее на веранду. Раскуривался, подтягивал ее к себе. «Открой рот, паровозиком дуну», — говорил он и пыхал в нее дымом. Она вдыхала и закашливалась. Тело расслаблялось, мысли бежали, спотыкаясь друг об друга. Иногда было смешно и тянуло поговорить. И казалось, не было в этом ничего страшного. «Кирюш, все пыхают, — говорил он. — Отчего же вечерком не напаснуться пяточкой?»
