Алан понял, что ситуация в чем-то изменилась, только еще не разобрался, каким образом. Единственное, в чем он убедился, было то, что сенатор Деверо — человек двуличный и с ним надо держать ухо востро.
— Ну и ладно, теперь все наши карты выложены на стол, можно играть в открытую,— заговорил сенатор мягко, его тон стал менее назидательным, словно он обращался к равному.— Предположим, вы правы в своих догадках, что тогда? Неужели юноша на судне стал меньше заслуживать юридической помощи, разве он потерял право на защиту только потому, что мотивы одного лица, мои в частности, случайно совпали с политическими мотивами? Если бы вы тонули и кто-нибудь поспешил к вам на помощь, разве вы отказались бы от нее лишь потому, что тот человек рассчитывает использовать вас каким-то образом?
— Нет,— сказал Алан,— вряд ли отказался.
— Так какая же разница? — Сенатор Деверо наклонился к Алану.— Позвольте вас спросить: вы верите в торжество справедливости?
— Конечно.
— Ага, конечно! — Сенатор многозначительно кивнул.— Тогда давайте возьмем этот случай с молодым человеком на корабле. Мы знаем, у него нет никаких юридических прав: он не канадец и не законный иммигрант. Он даже не из тех, кто поживет у нас недолго и опять уезжает. Он вообще никто, он не существует в глазах закона. Поэтому, пожелай он обратиться за помощью к закону, то есть подать в суд просьбу о разрешении на въезд в страну, он даже этого не сможет сделать. Я правильно излагаю суть вопроса?
—
— Иначе говоря, да?
Алан усмехнулся: «Да, сенатор».
— А теперь представим себе, что какой-то человек на судне, стоящем в порту Ванкувера, совершил убийство или поджог. Что с ним будет?
Алан кивнул — ему было ясно, к чему клонит сенатор.
— Его арестуют, отведут на берег и подвергнут суду.
— Вот именно, мой мальчик. И если он виновен, его накажут, независимо от гражданства или при отсутствии такового у преступника. Как видите, руки закона могут дотянуться до Дюваля, хотя сам Дюваль не может протянуть руки к закону за помощью.
Довод был довольно убедительным — неудивительно, подумалось Алану, что сенатор считается опытным полемистом. Но неважно, какой он полемист, важно то, что высказал он весьма здравое суждение. На самом деле, почему закон должен работать в одну сторону — против человека, а не на пользу ему? И хотя сенатор действует из политических соображений, это не меняет существа дела, которое сводится к следующему: человек, фактически проживающий в нашем обществе, лишен основных его прав.
Алан задумался: чем может помочь закон юноше на корабле? Совсем ничем или все-таки чем-то может? А если ничем — то почему?
Алан не питал наивных иллюзий насчет закона. При всей своей неопытности в юриспруденции он знал, что правосудие не вершится автоматически или беспристрастно, а несправедливость подчас торжествует над справедливостью. Ему было отлично известно, что общественное положение или богатство оказывают существенное влияние на судей при определении наказания за преступление. Тот, кто может позволить себе воспользоваться услугами адвокатов, искушенных в тонкостях судебного процесса, имеет меньше шансов подвергнуться наказанию, чем те, у кого на это нет средств. Невиновным часто трудно воспользоваться своими правами из-за судебной волокиты, а те, кто заслуживает оправдания, не добиваются справедливого приговора только потому, что стоимость каждого судебного заседания слишком высока для них. С другой стороны, перегруженные делами судьи выносят спешные приговоры, не заботясь должным образом о соблюдении прав обвиняемых.
Алан знал о подобных вещах, как знали о них все студенты и молодые юристы. Каждый случай несправедливости огорчал его, и он был не единственный, кто страдал от нарушения законности: страдали многие его коллеги, не растерявшие своего идеализма за долгие годы юридической практики.
При всех недостатках правосудия закон обладает важным достоинством: он действует.
Он существует, и в этом его величайшая заслуга.
Существование закона — это признание равенства людей перед ним. Что касается недостатков, то они могут быть устранены с помощью реформ, которые вечно отстают от требований времени. А пока что двери судов, так же как и двери кассационных инстанций, широко распахнуты для всех, от жалкого бедняка до великих мира сего.
Для всех, кроме, как оказалось, человека по имени Анри Дюваль.
Алан заметил, что сенатор испытующе смотрит на него. На лице Шарон отразилась тень недовольства.
— Сенатор Деверо,— сказал Алан,— если я возьмусь вести дело — при условии, конечно, что человек с корабля согласится на мою защиту,— то в таком случае он сам должен быть моим клиентом. Правильно?
— Что ж, пожалуй, возражений это не вызывает.
Алан улыбнулся:
— Иначе говоря — да!
Сенатор откинул голову, залившись смехом:
— Ей-Богу, вы начинаете мне нравиться, мой мальчик! Пожалуйста, продолжайте.
