— По инструкции, полученной мною, я не имею права раскрыть его имя. Могу лишь сказать, что он проникся глубоким сочувствием к Анри и готов помочь ему.
— Есть же на свете добрые люди! — проговорил капитан. Очевидно, удовлетворенный ответом, он одобрительно кивнул Дювалю.
Вспомнив о сенаторе Деверо и его намерениях, Алан на миг испытал угрызения совести, но тут же заглушил их, дав себе слово точно придерживаться условий, вырванных у сенатора.
— Если я останусь Канада, я буду работать,— твердил Анри свое.— Я заработаю деньги и верну, вот увидите.
— Как хотите,— сказал Алан,— если сможете, то расплатитесь.
— Я заплатить деньги.— Лицо юноши светилось страстным желанием, свидетельствовавшим о серьезности намерений. Выражение настороженности исчезло.
— Правда, мне следует предупредить вас, что моя попытка может оказаться безуспешной. Вы поняли?
Дюваль, казалось, был озадачен, и капитан объяснил:
— Мистер Мейтланд сделает все, что в его силах, но иммиграционные власти могут отказать ему — сказать нет, как бывало раньше.
Дюваль медленно склонил голову: «Понятно».
— Мне пришла в голову одна мысль, капитан Яабек,— сказал Алан.— Вы водили Анри в департамент иммиграции и просили там заслушать официальную просьбу Дюваля о высадке на берег?
— На теплоходе был представитель иммиграционных властей...
— Нет, я имею в виду совсем другое,— настаивал Алан.— Я говорю о вашем визите в здание иммиграционной службы и требовании официального расследования его дела.
— Что толку? — Капитан пожал плечами.— Везде одно и то же. Кроме того, стоянки в порту коротки, а у меня полно хлопот с кораблем. Сегодня Рождество, вот почему я читаю Достоевского.
— Другими словами,— осторожно уточнил Алан,— вы были слишком заняты, чтобы потребовать официального расследования его дела. Я правильно вас понял? — Он старался говорить беззаботным тоном, чтобы скрыть волнение, охватившее его оттого, что у него в голове забрезжила некая идея.
— Именно так,— ответил капитан.— Если бы была хоть какая-нибудь польза...
— Пока мы это оставим,— сказал Алан. Мысль, зародившаяся у него в мозгу, была смутной и неуловимой — во всяком случае, ему надо было проштудировать еще раз свод иммиграционных законов, прежде чем прийти к конкретному решению. Он резко переключился на иную тему:
— Анри, мы с вами сейчас займемся вот чем: еще раз переберем события вашей жизни от самых первых впечатлений до сегодняшнего дня. Я знаю, в газетах уже писали о них, но, может быть, что-то оставлено без внимания, что-то вы вспомнили позже. Почему бы не начать с начала? Что вам приходит на память прежде всего?
— Моя мама,— сказал Дюваль.
— Что вы помните о ней?
— Она была доброй. Когда она умерла, никто не был так добр ко мне, пока я не попал на этот теплоход.
Капитан Яабек поднялся с кресла и, повернувшись спиной к Алану и Дювалю, принялся набивать трубку.
— Расскажите-ка мне о вашей маме, Анри, как она выглядела, о чем рассказывала вам, что вы делали вместе.
— Мама была красивая. Когда я был маленьким, брала меня на руки и пела мне.— Молодой скиталец говорил медленно, осторожно, словно прошлое было таким хрупким, что он опасался, как бы оно не рассыпалось.— Один раз она сказала: скоро мы сядем на корабль и найдем себе новый дом...— Он рассказывал долго, то запинаясь через слово, то более уверенно. Его мать, как ему казалось, принадлежала к семье, которая вернулась во Францию еще до его рождения. Совершенно не ясно, почему она не поддерживала связь с родителями. Возможно, это касалось отца, который жил с ними какое-то время в Джибути, а потом пропал, отправившись в плавание.
В целом рассказ мало отличался от того, что он поведал Дэну Орлиффу два дня назад. Алан выслушал его внимательно, помогая ему в некоторых местах, подбрасывая иногда вопросы или заставляя возвращаться к тем эпизодам, где он путался. Но главным образом он следил за выражением его лица. Это было живое лицо, на котором как в зеркале немедленно отражались переживания, связанные с тем или иным событием, возникающим перед мысленным взором юноши, а однажды, когда он рассказывал о смерти матери, в его глазах даже блеснули слезы.
— Почему вы хотите поселиться именно здесь, в Канаде?— закончил расспросы Алан. Тут уж, подумал он, ему не удержаться от фальши — он наверняка скажет что-нибудь вроде: «Канада — чудесная страна, я всегда мечтал жить здесь». Но вместо этого Дюваль, подумав, ответил:
— Все другие сказали мне «нет». Канада — моя последняя попытка. Если опять «нет», то Анри Дюваль нигде не найдет дома, никогда.
— Что ж,— сказал Алан,— думаю, я получил честный ответ.
Он почувствовал себя странно растроганным. Когда он шел сюда, то был настроен скептически, хотя и собирался предпринять кое-какие юридические шаги без особых надежд на успех. Но сейчас ему хотелось большего, хотелось добиться положительного результата для Дюваля, чего бы это ему ни стоило. Он добьется освобождения парня с корабля, чтобы дать ему шанс жить так, как позволит судьба, в меру собственных сил и способностей, в чем ему до сих пор было отказано.
