— Я советую вам исходить в своих действиях из интересов политики правительства — моей политики, иными словами, избегать вздорных ситуаций в делах иммиграции, особенно сейчас, когда у нас на носу выборы,— он замялся,— и еще кое-какие события. Мы обсуждали с вами этот вопрос на днях, или вы уже забыли? — добавил он колко.
— Я вовсе не был настолько пьян! — В голосе Уоррендера послышалось недовольство.— Я высказался тогда о так называемой иммиграционной политике правительства и считаю, что был прав. Либо мы разрабатываем новое честное иммиграционное законодательство, которое узаконит то, что творится сейчас и что делалось при любом правительстве до нас...
— Либо — что?
Джеймс Хауден поднялся с кресла и встал у стола, набычив голову. Глядя на него, Уоррендер тихо закончил:
— Либо признаем, что мы проводим дискриминационную политику. А почему бы нет, это наша страна, ведь верно? Признаем также, что у нас существует цветной барьер и расовая квота, что мы изгоняем негров и азиатов, и так было всегда — зачем же менять порядки? Признаем еще, что мы намерены впускать только англо-саксов и нам нужен резерв безработных. Давайте открыто признаем, что существует строгая квота для итальянцев и других, что мы строго следим за процентным соотношением католиков в стране. Давайте перестанем жульничать и напишем честный Закон об иммиграции, который расставит; все по своим местам. Хватит лицемерить в Организации Объединенных Наций, якшаясь там с цветными, а у себя, дома...
— Вы что, с ума сошли? — прошипел Хауден, не веря своим ушам. Он впился глазами в Уоррендера. Конечно, намеки на это обстоятельство доходили до него и раньше: взять хотя бы его бред на приеме у генерал-губернатора... а он-то решил, что это результат опьянения. На память пришли слова Маргарет: «Я иной раз думаю, что Гарви немного не в своем уме».
— Нет, я не сошел с ума,— ответил Гарви Уоррендер. Он тяжело дышал, раздувая от возбуждения ноздри.— Я просто устал от проклятого лицемерия.
— Честность — это прекрасно,— сказал Хауден спокойно, его гнев немного улегся.— Но такая честность равносильна политическому самоубийству.
— Откуда это известно, если еще никто не пробовал проводить честную политику? Откуда известно, понравится или не понравится народу, если мы честно признаемся в том, о чем все и так хорошо осведомлены?
Спокойно, не повышая голоса, Хауден спросил:
— Ладно, что вы предлагаете?
— В том случае, если мы не переделаем Закон об иммиграции?
— Да.
— Что ж, я буду соблюдать законы в том виде, в каком они есть,— заявил Уоррендер твердо.— Я буду придерживаться буквы закона без всяких исключений, камуфляжа и обходных маневров из страха перед прессой. Может быть, тогда людям станет понятно, что наши иммиграционные законы — липовые.
— В таком случае мне ничего не остается, как просить вас подать в отставку.
— Нет,— сказал Гарви, он тоже поднялся с кресла и стоял лицом к лицу с Хауденом.— Нет, никогда!
Наступило молчание.
— Давайте говорить в открытую,— сказал Хауден.— Что у вас на уме?
— Вы сами знаете.
— Нет уж, я сказал — в открытую! — Лицо премьер-министра было хмурым, взгляд — твердым.
— Хорошо, если вы так желаете.— Гарви опять уселся и тоном, каким обсуждают обыденные дела, произнес: — Мы с вами заключили соглашение.
— Это было давным-давно.
— Соглашение не имеет срока давности.
— Тем не менее оно выполнено полностью.
Гарви Уоррендер упрямо покачал головой.
— Соглашение не имеет срока давности.— Пошарив во внутреннем кармане пиджака, он вытащил сложенную бумагу и швырнул ее премьер-министру.— Посмотрите сами и убедитесь.
Хауден почувствовал, как у него дрожит рука, протянувшаяся за бумагой. Ах, только бы это был оригинал, единственный экземпляр... но нет, то была лишь фотокопия.
На мгновение выдержка изменила ему, и он крикнул:
— Дурак!
— Почему? — Лицо собеседника не отразило ничего, кроме вежливого удивления.
— Потому, что вы сняли фотокопию.
— Никто не знал, какой документ копируется. Кроме того, я сам стоял рядом с аппаратом.
— У фотокопий имеется негатив.
— Я забрал негатив,— спокойно сказал Уоррендер.— Я сохранил его на случай, если понадобятся еще копии...— Он указал на бумагу.— Почему вы не читаете? Мы ведь о ней говорили.
Хауден склонился над бумагой, и ему в глаза бросились слова, которые он когда-то написал собственной рукой. Текст был простой и лаконичный:
«1. Г Уоррендер отказывается от поста лидера и обязуется поддерживать Дж. Хаудена.
2. Племянник Г Уоррендера (Г.О’Б.) получает права контроля на ТВ.
3. Г Уоррендер получает портфель министра в Кабинете Хаудена по своему выбору (кроме иностранных дел и здравоохранения). Дж.Х. не имеет права уволить Г.У., кроме как в случае серьезных упущений по службе или в связи с утерей репутации. В последнем случае Г.У. несет полную ответственность лично и уходит в отставку, не компрометируя Дж. X.»
Внизу стояла дата девятилетией давности и кое-как нацарапанные инициалы.
— Вот видите, я же сказал: соглашение не имеет срока давности.
