— Гарви,— медленно проговорил премьер-министр.— Вероятно, бесполезно взывать к вашему милосердию, но ведь мы были друзьями...— У Хаудена голова пошла кругом. Стоит одной копии попасть в руки журналиста, и она станет орудием его гибели. Не помогут никакие объяснения, никакие хитрости, ему не удастся избежать разоблачения и позора... У него вспотели ладони.
Гарви покачал головой. Хаудену почудилось, что перед ним стена, глухая и непробиваемая, неподвластная голосу разума. Он сделал еще одну попытку.
— Вы уже получили причитающееся, Гарви. Что вам еще?
— А я скажу! — Гарви перегнулся через стол и заговорил яростным, сдавленным шепотом.— Само собой, я останусь на своем посту, и вы дадите мне возможность сделать что-нибудь полезное, чтобы уравновесить вред от вашей политики. А лучше всего, пересмотрите иммиграционное законодательство и пересмотрите честно, в соответствии с реальным положением вещей, узаконивая то, что мы действительно делаем. Тогда у людей, может быть, заговорит совесть, и они захотят перемен, а это и есть самое главное — чтобы люди поняли необходимость перемен. Мы не можем начать их, если сами не будем честны перед собой и людьми.
Хауден покачал головой в замешательстве:
— Не пойму, о чем вы говорите.
— Хорошо, я объясню понятнее. Вот вы говорили о причитающемся мне. Разве в этом дело? Разве эта сторона вопроса меня волнует? Вы думаете, мне не хочется вернуться в прошлое и расторгнуть наше соглашение, если бы это было возможно? Так знайте: бывают ночи — их было множество,— когда я лежу без сна до рассвета, проклиная себя и тот день, когда я пошел на сделку с вами.
— Почему, Гарви? — Надо дать ему выговориться, подумал Хауден, может быть, ему от этого станет легче; все, что угодно, лишь бы успокоить его.
— Я стал предателем, верно? —заговорил Уоррендер взволнованно.— Я продался за миску похлебки, которая не стоит ломаного гроша. Сколько раз я сожалел, что мы не можем опять оказаться на конференции и вступить в схватку за лидерство, как было тогда.
— Думаю, что я бы все-таки выиграл, Гарви,— тихо сказал Хауден. На миг его охватило сострадание. Приходится платить за старые грехи, подумал он, платить так или иначе, кому что полагается.
— А я вовсе не уверен в этом,— возразил Уоррендер.— Я всегда был уверен, что мог бы оказаться за этим столом, на вашем месте.
Так вот оно что, подумал Хауден, все так, как он себе представлял, если не считать некоторых нюансов. Муки совести и порушенные мечты о славе. Смесь ужасная. И он осторожно спросил:
— А разве вы последовательны? Одним духом проклинаете соглашение и в то же время цепляетесь за его условия.
— Я хочу сохранить то, что во мне осталось хорошего. Если я позволю прогнать себя, я конченый человек. Вот почему я держусь за место.— Гарви Уоррендер вытащил платок и вытер им вспотевшую голову. После паузы он сказал спокойнее: — И вы, и я — мы оба мошенники. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы все раскрылось, только так можно искупить наши грехи.
Это было уже опасно. Он окончательно убедился, что Гарви неуравновешенный в психическом отношении человек, поэтому его нужно водить за ручку и задабривать, как ребенка. И он поспешно сказал:
— Нет, ни в коем случае — есть другие способы, гораздо более эффективные, уверяю вас. Что касается вашей отставки, то о ней не может быть речи.
— А Закон об иммиграции?
— Он останется в том виде, в каком есть,— отрезал Хауден твердо, тут он не был склонен идти на компромисс.— И кроме того, я хочу, чтобы были приняты меры относительно ванкуверского скандала.
— Буду действовать по закону,— сказал Уоррендер.— Посмотрю еще раз, что можно сделать,— это я вам обещаю, но действовать буду точно в соответствии с законом.
Хауден вздохнул: придется довольствоваться таким обещанием. Он кивнул, показывая, что разговор закончен.
Оставшись в одиночестве, Хауден некоторое время сидел, обдумывая новую, сложившуюся так несвоевременно ситуацию. Было бы ошибочно с его стороны недооценивать опасность, исходившую от Уоррендера, который всегда отличался неустойчивым характером, а теперь и подавно — непредсказуемость его поступков еще больше возросла.
На какой-то миг он подосадовал, удивляясь тому, как это он со своим юридическим образованием и опытом так глупо оплошал, доверившись бумаге, когда все в нем предупреждало об опасности. Однако честолюбие часто толкает на странные поступки, заставляет идти на риск, крайний риск, и не он один поступил бы так. С точки зрения сегодняшнего дня его поведение казалось диким и нелепым, но в то время, когда его подгоняло честолюбие, а предугадать последствия он не мог, все виделось иначе.
