Собор располагался в противоположном от входа конце, и поражал не только своими размерами, хотя и был пятым в Альдене и девятым во всей Империи. В удивление и восторг приводила его тончайшая, устремленная ввысь архитектура, создававшая впечатление, что огромное здание невесомо, и вот вот, пронзив небо своими острым профилем, устремится ввысь, прочь от земли. Ярко-синие витражи, украшенные сотнями пёстрых сюжетов, занимали практически все стены храма, а венчала его ярко-золотая кровля шпилей, сияющих подобно второму солнцу.
На просторной паперти инквизитора встретила ещё одна монахиня, на этот раз уже пожилая и степенная, имеющая кроме обычного облачения висящую на золотой цепи панагию, драгоценный медальон с изображением Одигитрии. Это был знако того, что перед детективом оказалась сама настоятельница монастыря, мать Васса.
— Мир вам, Ваше Преподобие. — приветствовала она гостя с вежливой, но несколько принужденной улыбкой.
— Мир Вам.
— Чем наша скромная обитель обязана Вашему посещению? — в голосе матери было столько металла, что стало очевидно, что она не слишком рада такому визиту. Нужно было как-то обосновать посещение обители в неурочное время.
— На самом деле, я просто решил у вас немного помолиться. Ничего более… — ответил Аполлос, решив ничего не сочинять. Настоятельница смерила его взглядом, наполненным злой иронии, однако ответила попрежнему вежливо:
— Ну что-ж, тогда желаю вам сердечной и чистой молитвы, брат…
— Аполлос.
— Брат Аполлос. Вы точно не хотели бы кого-нибудь увидеть, с кем-нибудь… перевидаться? — у детектива уже создавалось впечатление, что Васса видит его буквально насквозь.
— Нет, вовсе нет. — ответил он сухо и, наконец прошел под тенистые своды собора.
2. Поворот.
В огромном сумрачном просторе царила каменная влажная прохлада, тихо светились ультрамариновые стрелы витражных окон, пахло тонким ароматом фимиама. Аполлос тихо шел вдоль по нефу, прославляя Бога и Его величие, отраженное руками альденских зодчих. Огромные колонны убегали ввысь как исполинские стебли, распускаясь ветвями-нервюрами, и образуя перекрытия свода. Взирали с карнизов лепные фигуры величественных пророков и апостолов.
Очень скоро Аполлосу стало слышно тихое мерное пение, раздающееся откуда-то спереди, со стороны алтаря, и лишь пройдя по нефу, инквизитор понял, что поют в левом, западном приделе, где была устроена небольшая золотая сень. Под нею хранилась главная святыня обители — чудотворная икона Богородицы Одигитрии, по преданию обретенная в лесу, когда-то располагавшемся на месте Южного Парка.
Человек шесть монахинь стояло перед нею, распевая акафист, в соответствии с благочестивой традицией. Молитва в Соборе не умолкала никогда, и во все время, когда не совершалось богослужение, насельницы несли здесь круглосуточную вахту, распевая псалмы и акафисты.
Инквизитор не смог отказать себе в том, что бы разглядеть монахинь пристальнее, но Элис среди них не было, хотя две девушки и были вполне даже симпатичны. Встав вместе со всеми, на небольшой дистанции, инквизитор устремил свой взор на древнюю икону и постарался мысленно присоединиться к молению.
В потемневшем от времени и курений образе все еще отчетливо была видна поясная фигура Божией Матери с Младенцем на руках, но удивителен был её лик, достаточно светлый, что бы запечатлеться в сердце и памяти. Одигитрия, Указующая Путь, смотрела, кажется, прямо на Аполлоса, словно обращаясь к нему лично. Смотрела строго и не испытующе, а напротив, подводя к ответу, как смотрит на тебя учитель, задавший не сложную задачку. А ответ был на руках Матери — её Младенец, держащий в руке свиток. Путь, Истина и Жизнь.
Аполлосу внезапно стало не по себе. Зачем ты пришел сюда? Пришел ли ты к Нему, к божественному Младенцу и Тайне Спасения в Его руке? А если нет, то как смеешь сейчас взирать на Него и Его Мать? Стыд, жгучий стыд всполыхнул в сердце молодого инквизитора, и не дослушав даже икоса, он отошел назад, и развернувшись, направился к выходу из Собора, злой на самого себя, на Элис, на дьявола, который так просто и незатейливо взял в руки его сердце. Но больше всего, конечно на себя.
Настоятельница, стоявшая на паперти уже вместе с какой-то монахиней, только проводила взглядом спешащего прочь понурого инквизитора. И в глазах её была все та-же холодная злая ирония.
Вскоре Аполлос шел по той же парковой аллее, по которой недавно направлялся в монастырь. В его мыслях царил совершенный хаос, в котором смешалось и раскаяние, и самооправдание, и вместе с тем растерянность от подобного раздвоения воли. Как может происходить подобное, когда один и тот же человек может так резко переменить свои мысли и действия? И если сползание ко греху всегда происходит постепенно и даже как-то естественно, то возвращение на праведный путь оказывается таким резким и даже болезненным рывком. Вдруг ты осознаешь, что по собственной воле делаешь нечто скверное и ужасное, и становится жутко от того, что еще минуту назад ты был не собою.
