Еще долгое время инквизиторы с интересом изучали изрядно состарившиеся за сто пятьдесят лет часовни, и другие надгробия, хранящие на себе имена лордов и владык. Нашлась и пара надгробий, принадлежащих просто благочестивым благодетелям, о сумме благодеяний которых приходилось только догадываться.
Когда осмотр стал уже подходить к концу, на кладбище появился один из монахов, пригласивший гостей в трапезную.
Зал для трапез располагался у противоположной от гостевого корпуса стены, и представлял собой просторное помещение с двумя длинными столами стоящими параллельно, и одним поменьше, примыкавшим к ним с торца. За малым столом сидел аббат, за длинными вся остальная братия. Так же за спиной аббата располагался резной иконостас, примыкающий к стене, где был изображён Спаситель, а кроме Него Богородица и преподобный Мартин, святой покровитель Бьюригема. В противоположном конце трапезной, в конце столов, можно было увидеть аналой, на котором возлежал толстый старинный фолиант большой Минеи с полными житиями.
Братьев инквизиторов в этот вечер пригласили за стол аббата, в знак уважения и гостеприимства. Отец Сёдж снова продемонстрировал гостям свою радушную улыбку и спросил:
— Ну как вы разместились, всё ли хорошо? Мы сейчас помолимся, вкусим нашу скромную снедь, а потом уже всё обсудим в более уединенной обстановке, у меня в покоях.
Молитву перед трапезной читал сам аббат, обернувшись лицом к иконе Спасителя и воздев руки. Много времени это не заняло, и вскоре принялись за еду, под размеренное чтение сегодняшнего жития.
Еда была совершенно не шикарной, и даже как следовало в монастыре простой, но исполненной идеально. Из больших котлов разливался ароматный наваристый суп из крольчатины с лавровым листом и чёрным перцем, а после супа подавали гречневую кашу с крупными кусками говядины, с ломтями теплого хлеба вприкуску. Запивать всё это предлагалось крепким тёмным пивом, предметом особой гордости Бьюригема. Ужин выдался плотным и невероятно приятным.
После трапезы снова недолго помолились, а в завершении вся братия пропела заупокойную литанию погибшим воинам инквизиции, тела которых уже находились в монастырском морге, готовые к погребению.
— Я нахожу очень символичным, что братья приняли смерть именно в пятницу, вместе с Господом. — грустно улыбнулся Сёджис, отходя от стола. — А в воскресенье мы устроим отпевание и проводим их как следует. Думаю, найдется, место для них на внешнем кладбище, поближе к стенам, конечно.
— А там еще есть свободные места? — удивился Кастор, и улыбка аббата стала чуть шире.
— Пожертвования помогают нам изыскивать дополнительные возможности. — ответил он, разведя руками. — Ну ладно, мы еще успеем обсудить эту скорбную тему. А сейчас я предлагаю вам продолжить вечерю вместе со мной, у меня в покоях. Надеюсь, вы еще осилите бутылочку-другую хорошего южного вина?
— Насколько же южного? — поинтересовался комиссар.
— Ну, не Мегалон, конечно, но и не Фронтир. Господь послал нам кое-что из Синестола.
Аполлос, решивший уже было, что пресытился ужином, неожиданно понял, что для такого напитка сможет найти в себе дополнительные силы. Синестольские вина считались лучшими из тех, что имели хождение в Империи, уступая только мегалонским, которые были слишком дороги, и светозарским, которые в принципе в Империю не попадали.
Покои аббата находились в юго-западной башне обители, занимая все три её этажа. На первом этаже находился просторный холл, из которого наверх вела широкая лестница с зелёной ковровой дорожкой.
На втором этаже у отца Сёджиса размещалась просторная гостиная с большими мягкими креслами и широкими ложами-клиниями вдоль стен. Здесь имелся широкий книжный шкаф, заполненный толстыми корешками фолиантов, два золотистых треножника для благовоний, и, конечно, живописные полотна с библейскими сценами. Повсюду вокруг горели трисвечники, расставленные на полочках, озаряя всё помещение ровным и достаточным светом.
Когда аббат с гостями вошел, в гостиной уже находился молодой парень в монашеском одеянии, розовощёкий и смазливый, чем-то напоминающий самого Сёджиса. Кастор, увидев его, сразу предположил, что это плод имевшего места греха, нарушение обета безбрачия. Впрочем, пригреть своего отпрыска в обители было со стороны аббата по крайней мере ответственно, и инквизитор воздержался от сильного осуждения.
— Брат Феликс, всё готово? — добродушно и даже ласково спросил аббат у парня.
— Да, ваше Преподобие… — Феликс отвесил лёгкий поклон, с такой улыбкой, которая указывала на то, что с аббатом они держались очень коротко. На столике между креслами действительно уже стояли три больших серебряных бокала, украшенных рельефными изображениями, тонко нарезанный круг нежнейшего сыра, нарезанное соломкой вяленое мясо и много зелени.
